Воспитание преданных рабов, готовых жертвовать собою за дело своих хозяев, считалось немалой заслугой. Тогда как предательство или бунтарство раба влекло за собою не только казнь виновника, но и порицание нерадивому рабовладельцу.
– Во всем виноваты стражи, они плохо охраняли храм! Гекатея нужно судить!
Все взоры обратились к юноше. Молодой воин опустил голову.
– Да, – заявил жрец Гераклид, – это ты, Мата, предложила поставить у храма охрану из юнцов, заменив ими опытных мужей! И ты должна ответить за это перед народом! А Гекатей прозевал проникновение в храм похитителей и тоже будет наказан!
– Что я слышу? – возмущенно отозвалась Мата. – Я и стражи виноваты? Это клевета, и ты, Гераклид, пожалеешь о сказанном! Если бы у врат храма продолжали стоять хлебопеки и кузнецы, что спят на посту, то тавры не только проникли бы в храм, но и вышли бы из него так же незаметно, как пришли! А уходя, они унесли бы с собою и богиню! Но к счастью для всех нас юноши оцепили храм и поймали грабителей!
– Случайно, – насмешливо прервал ее Гераклид, – благодаря тому, что Делия своим криком подняла тревогу.
– А кто такая Делия?.. Делия – мать Гекатея! Разве это случайно? – напустилась Мата на жреца, следуя известному правилу, гласящему, что нападение лучший вид защиты. – Разве в этом ты не видишь предопределения свыше? Мать и сын спасли Деву от позора, а город от страшного несчастья, и за это ты предлагаешь судить меня и Гекатея! Это может сказать лишь враг города, а не жрец его!
– Кто враг города? – выступил вперед Гераклид, вращая глазами. – Ты посмела сказать так мне, жрецу Херсонеса? Да я сейчас же пойду на площадь и стану на Камень обиды и обвинения! И потребую, чтобы тебя поставили на Камень ответа!..
– Тише вы, успокойтесь, – сморщился Дамасикл с неудовольствием.
– Но я требую справедливости, – продолжала Мата. – Гекатей, как телохранитель богини, достоин золотого венка! Сами боги надоумили меня требовать от совета заменить стражу из стариков молодыми эфебами! Я словно чувствовала, что готовится нечто страшное. Я сердцем догадывалась об этом. Подумать страшно, что случилось бы, если бы все оставалось по-старому!
– Но как могли тавры пробраться в перибол незамеченными? – спросил Миний Гекатея.
– Дверь в келью Созы оказалась открытой, а ее окно, что выходит на улицу, также. Мне кажется, что враги проникли в храмовой двор именно этим путем.
Все насторожились. Мата замерла в ожидании. Ее лицо покрыла бледность, на лбу выступили мелкие капли пота.
– Значит, по-твоему, тавры проникли в храмовой двор через келью Созы? Это странно, – медленно, как бы размышляя, промолвил эпистат. – Тогда у меня есть еще вопрос: как могла Соза оказаться на чердаке вместе с таврами? И не она ли показала им ход на чердак? Дверца была замаскирована, а тавры вообще не могли даже подозревать о ее существовании…
– О Миний! – не выдержала Мата. – Ясно, что разбойники проникли в окно кельи, где жила Соза!.. Они не могли найти другой более удобной лазейки! Проникнув в келью, они заставили Созу быть их проводницей силой оружия, угрозами!.. Только на чердаке она сумела ускользнуть от них и, взобравшись на крышу, обратилась к народу… Бедная, она так была предана Деве!
– Твое объяснение похоже на правду. Но, может, Соза была в связи с похитителями и сознательно помогала им?
– Да, вот именно! – подхватил Гераклид.
– Что? Соза предательница? – с пылом возразила Мата, бросив на Гераклида взгляд, полный ненависти. – Любимая служанка Девы, свидетельница ее эпифаний?.. Это невозможно! Народ этому не поверит, а если вы сами станете убеждать его в этом, то только повредите авторитету богини, да и своему тоже!
Она умоляюще взглянула на Агелу.
– Мата права, – заметил царь, – предположение о предательстве Созы нелепо и вредно. О нем даже говорить не следует, чтобы не вызвать в народе разных нежелательных толков. Несомненно, тавры принудили Созу провести их в храм, но преданная иеродула сумела вырваться из их лап и с храмовой крыши оповестить народ о нападении врагов. Соза будет похоронена с почетом за счет храмовых сумм. Она заслужила это уже тем, что предупредила драку в храме.
Агела обвел присутствующих выразительным взглядом, говорившим без слов: «Так, но не иначе нужно объяснять происшедшее».
Мата с облегчением вытирала внезапные слезы. Гераклид угодливо кланялся. Миний сосредоточенно сопел, уставясь глазами в пол. И каждый понял, что обвинение погибшей Созы было бы большим скандалом. Тем более что народ встретил ее смерть как подвиг и сейчас воздавал хвалу ей, толпясь вокруг мертвого тела старухи.
На этом экстренное совещание в храме Девы было закончено. Архонты удалились. В суматохе и при слабом освещении никто не заметил, что одежды Миния, Агелы и Дамасикла грязны, покрыты пылью и паутиной и издают запах пота и сырости подземелья.
Уже дома Миний заметил, что пола его плаща забрызгана кровью.
Народ был так захвачен событиями возле храма, что никто не видел, как на улице, идущей к порту, из канализационного люка с трудом выбрался человек. Со стонами и оханьем он поднялся на ноги и, шатаясь как пьяный, пошел в направлении порта. Никто не узнал бы в этом грязном, оборванном человеке храмового раба Костобока.
До его ушей доносились крики людей, что понуждало его ускорять шаг и опасливо озираться вокруг.
Уже в порту человек был замечен гоплитами, что высаживались с большого сторожевого корабля, торопясь прибыть вовремя на площадь, где, как им было известно, идет расправа с таврами, проникшими в город.
