ветер, дующий с моря.
Скачка продолжалась долгое время. Всадники приблизились к таврским горам. Гекатей, смеясь и радуясь, в избытке сил, кричал Ираниху:
– Сейчас тавры смотрят с гор и гадают: что за новая забава у эллинов?..
– Готов поспорить, что и скифские лазутчики видят нас и думают то же.
– Возможно. Посмотри, что это там мелькает? Это не сайга?
– Нет. Это скачет всадник в город.
– Верно. По-видимому, это гонец из Евпатории.
Через дымку пожаров видно было, как размашисто бросает ногами лихой конь, а на его спине пригнулся всадник с копьем в руке.
По возвращении в город юноши узнали новость, только что полученную из пограничной крепости Евпатории. У южных берегов Тавриды потерпел крушение гераклейский корабль «Евпатория». Экипаж попал в плен к таврам. В числе пленников оказался и Орик.
Ираних сломя голову кинулся к Дамасиклу.
– Что с отцом моим? – спросил он, запыхавшись.
– Твой отец жив и здоров, только… находится у тавров.
– Они же убьют его!
– Нет, они не сделают этого.
– Как не сделают! Это же звери!.. О отец мой!
– Успокойся, Ираних. Тавры не сделают зла твоему отцу. Они прекрасно знают, что четверо их юношей сидят у нас взаперти.
– Но тавры уже умерли или умирают с голода!
Дамасикл улыбнулся.
– Напрасно ты считаешь, что демиурги наши так непредусмотрительны. Тавры живы и сыты и тоже ждут обмена. О судьбе «Евпатории» совет давно догадывался и многое предусмотрел…
Часть четвертая.
Война
Глава первая.
Штурм Херсонеса
1
В хижине Никии полумрак. Слабо тлеют угли в очаге, отбрасывая красноватые отблески. Хозяйка сидит против Лайонака и слушает его с окаменевшим лицом, плотно сжав сухие губы.
После потери Бунака странная женщина еще больше ушла в себя, почти не замечала окружающего. Могла часами стоять у дверей своего полуразрушенного жилья, смотря на восток.
При появлении Лайонака женщина вздрагивала и широко раскрывала глаза, не то пугаясь его прихода, не то недоумевая, что ему нужно.
«Что это? – спрашивал себя боспорец. – Тоска по любимому или сожаление о потерянном партнере в колдовских оргиях?»
Он продолжал побаиваться Никии, как волшебницы, могущей по своей прихоти превратить его в ворона или степного волка. Но женщина всем своим существом выражала лишь одно чувство – глубокую скорбь и безразличие ко всему окружающему.
Боспорец помнил наказ Бунака обратиться за помощью к битии и сейчас обстоятельно рассказал ей о боспорских делах, упомянул о готовящемся восстании рабов, о всей невыгоде для Палака идти походом на Херсонес и о тех великих успехах, которые ожидают его на боспорской земле.
– Там, – заключил он, – страдают угнетенные сколоты-сатавки, там находится и наш общий друг Бунак. С падением Боспора Скифия станет великой и могущественной державой, рабы получат свободу, в том числе и Бунак. Сатавки вернут себе отцовские земли и былые вольности. Это ли не великое счастье, Никия?!
Никия несколько оживилась, как бы очнулась от оцепенения, что-то теплое, человеческое мелькнуло в ее глазах. С трудом разомкнула она плотно сжатые губы и прошептала:
– Да помогут тебе все верхние и нижние боги!.. Я готова помогать тебе по мере сил своих… Да сбудется то, о чем ты говоришь!
За дверями послышались шорох и осторожный стук. Никия подняла голову, губы ее дрогнули в усмешке. Лайонаку стало не по себе.
– Тебе нужно спрятаться, – сказала она, – пока я буду встречать гостей.
Лайонаку живо представилась картина, как в двери сейчас ввалится орава всякого зверья, лягушек, ужей, влетят летучие мыши, а с ними и те ночные духи, которых так боится всякий человек. Поэтому он не заставил повторять приглашение и быстро скрылся за низенькой дверкой, ведущей в чулан, где хранились запасы лекарственных трав и какой-то хлам, наваленный в темных углах.
Несмотря на суеверный страх, боспорец испытывал любопытство. Он всунул лезвие кинжала в щель двери и осторожными движениями раздвинул доски. Теперь можно было видеть все, что творилось около тлеющего очага.
