никогда не были чьими-то рабами и не будем ими! А нагайку убери, князь, за удар нагайкой ты ответишь, как за удар мечом! Но не хотелось бы омрачать первую встречу нашу с братьями сайями пьяной дракой, да еще перед светлым ликом царя!
Агарские воеводы стояли плотной толпой и мрачно хмурились, видимо подавленные происшедшим. Однако старались сохранять выдержку по примеру своего князя.
– Князь Гориопиф пьян! – заключил Палак, сжимая кулаки.
Гнев душил его. Но назавтра предполагался поход на Херсонес, и разогнать князей было не в его планах. Хлопнув в ладоши, он объявил конец пиру.
– Всему есть мера, – сказал он, – а хмельная голова хорошего не придумает. Мои князья как выпьют, так и начинают величаться и мечами звенеть. Иди, Борак, со своими людьми, устраивайся. Завтра будем выступать в поход! Готовьте все свои рати!
Пирующие зашумели, зашевелились. Ахансак таращил свои маленькие осоловевшие глаза на Мирака и, видимо, еле сдерживался, чтобы не ввязаться с ним в драку. Мирак продолжал куражиться, говорил что-то обидное об агарах, те услышали и возмущенно зароптали. Гориопиф, поддерживаемый друзьями, направился к выходу, не поклонившись царю.
Раданфир шепнул Фарзою:
– Царь хочет, чтобы ты проводил Борака до его лагеря и обошелся с ним как подобает.
Агары уже садились на коней. Марсак подвел жеребца Фарзою. Откуда-то появились двое конных. Это были Сириец и Пифодор, оба вооруженные мечами.
– А вы куда? – спросил их удивленный князь.
– Поедем с тобою, – ответил Марсак, – не пристало знатному князю ездить одному, без телохранителей!
К поясу Марсака была привешена секира, оружие, страшное в руках старого богатыря. Фарзой недовольно сморщился, но возражать не стал. Поравнявшись с Бораком, сказал ему:
– Позволь, князь, быть твоим спутником до лагеря!
– Спасибо, – отозвался тот, – рад такому спутнику!
На лице агара не было заметно ничего, кроме благожелательности и полного спокойствия. «Этого не так просто обидеть», – подумал Фарзой. Выдержка агарского предводителя ему нравилась.
– Плохо попадать на пир в конце его, – заметил он, желая смягчить впечатление от происшедшего, – трезвый с пьяным никогда не договорится.
– Пьяному многое прощается, – отозвался Борак.
Они выехали из города и погнали коней крупной рысью. Спустились в балку, где журчал ручей, далее проехали к лагерю агаров пастушьими тропами. Вперед поскакал один из воинов Борака.
– Эй, кто там? – послышался грозный окрик. Из вечерних сумерек вынырнула конная фигура с копьем наперевес.
– Свои, князь Борак!..
Лагерь хорошо охранялся, что тоже не ускользнуло от внимания Фарзоя. Чувствовалось, что агары держатся настороже. Миновали ряд телег, поставленных по-походному, и подъехали к знакомому шатру. Почему-то Фарзой испытал волнение. Вспомнился поцелуй темноглазой жены Борака, ее мягкие плечи.
На небе вспыхнули звезды. С севера потянуло холодом. Из соседнего шатра послышались звуки волынки. Ветер доносил вместе с дымом костров запах жареного. Агарский лагерь показался скифскому князю образцом того, каким должен быть скифский кочевой поселок. От него веяло зажиточностью, уравновешенной, устоявшейся жизнью. «Видимо, там, на Агаре, им жилось неплохо, – рассудил князь, – но допекли их аланские набеги и наскучило кланяться рябому роксоланскому царю. Вот и потянулись к «единоверному и единоязычному» царю, делить с ним его тревожную судьбу, вместе с ним бороться с многочисленными врагами».
И стало очень досадно на спесивых сколотских сатрапов, не понимающих, что давно прошло время, когда сайи считались лучшими из скифов и могли скифов-земледельцев и скифов-номадов считать своими вечными данниками, даже рабами.
Теперь настало время заключения союзов с этими братскими племенами во имя общесколотских интересов и независимости Скифии. Но понимают ли это Гориопиф или Мирак?.. Едва ли.
Войдя в княжеский шатер, Фарзой невольно устремил взгляд на низенькую дверцу, куда ушла жена Борака. Появился воин с двумя чашами.
– Выпьем, дорогой князь Фарзой! – улыбаясь, предложил Борак. – Эй ты, малый, посвети-ка нам!
Вошел воин с факелом. Чаши звякнули, встретившись. Отхлебнув, Фарзой сказал:
– Агары – братья сайев, и царь Палак не думает иначе. Он задержал тебя в коридоре, желая испытать твою покорность, и остался доволен тобою. А на таких, как Гориопиф, не обращай внимания. У них много спеси, и Палаку тяжело с такими князьями. Но Раданфир, Калак, Ахансак, я и многие другие всегда будем твоими друзьями, и ты убедишься в этом. Агары не будут обижены среди братьев своих. А Палаку надо помочь, он стремится лишь к одному – к единству и могуществу Скифии.
– Пусть царь Палак живет и здравствует многие годы! А достичь победы мы поможем ему всеми силами.
– Я передам царю твои хорошие и мужественные слова.
6
Четверо всадников возвращались в Неаполь уже ночью. Небо, ясное и звездное с вечера, потемнело, заволоклось черными полосами туч. Ветер усилился. Фарзой зевал во весь рот и кутался в плащ. Думал о благородном агарском князе-вожде и его жене. Марсак пытливо вслушивался и вглядывался во тьму ночи. Сирийца предусмотрительно послал вперед.
