его жизни. Было ясно, что большинство князей в их взаимных распрях и расточительных забавах не находит времени заботиться о величии Скифии и разоряет народ, не думая о последствиях.
Неверие в непогрешимость князей уже пустило в народе глубокие корни, участились случаи столкновений бедных с богатыми, кочевников с земледельцами. С приходом агарских родов в Тавриду в какой-то мере восстанавливалось единение царских скифов со скифами-номадами, но и оно уже поставлено под удар высокомерной выходкой заносчивых сатрапов. Ближайшее будущее покажет, выдержит ли это единение испытание огнем или развалится.
Отдельными колоннами двигались агары и роксоланы. Тех и других сопровождали очень малые обозы, да и то не колесные, но вьючные. Они не везли за собою ничего лишнего и не делились на доброконных и худоконных, на лучших и худших.
Роксоланы сидели на конях пригнувшись, как бы готовые к внезапной скачке. Кони их шли вороватой тропотой, собранные для лихого броска вперед. Подтянутые и ловкие сарматы отличались от мешковатых сколотов своей подвижностью и дисциплиной. Их войско походило на стаю волков, поспешно пробирающихся вперед в поисках добычи, готовых ринуться туда, где запахнет кровью. Ехали молча, но их острые взгляды показывали, что они не прочь перехватить горло всякому, хотя бы и скифу, если представится возможность.
Скифы выглядели рядом с ними добродушнее, ехали вразброд, с песнями и разговорами, но производили впечатление более ратных людей, воинов, тогда как роксоланы, при всей их организованности, напоминали шайку разбойников. Впрочем, было известно, что скиф – более воин, солдат, а сармат – более вор, грабитель. Несмотря на междуродовые раздоры и крайнее имущественное расслоение, скифы имели более выраженное общеплеменное чувство, чем сарматы. Поэтому сколотское государство просуществовало века, тогда как сарматы дальше непрочных племенных союзов не пошли. Роксоланы были и всегда оставались ордой, не более.
Тавры, как и предполагал Палак, после неудачи с похищением богини своего войска не выставили и от участия в осаде Херсонеса отказались.
9
Никогда еще под стенами Херсонеса не появлялось столько варварских войск, как сейчас. Защитники города стояли на стенах и с нарастающей тревогой смотрели на человеческие потоки, затопившие окрестности. Топот тысяч лошадиных копыт напоминал грохот горного обвала, крики людей – завывание бури. Потянуло тем особенным «скифским» духом, в котором слышались запахи прелых потников, продымленных овчин и квашеного молока.
Вражья рать нашла в окрестностях города лишь мертвые развалины, черные пятна выжженных пастбищ да пожарища с остывшими головешками. Все загородные усадьбы, виноградники, поля и огороды были уничтожены еще в прошлом году и не восстанавливались греками. Все, что могло служить убежищем от непогоды, уничтожили сейчас. Даже бурьяна на заброшенных земельных клерах не оказалось. Первое, что встретили скифы, была пустыня.
Стратеги города и эсимнеты вместе с воинами толпились на стенах и башнях. Миний оделся в скифскую теплую шубу – сирисну – и войлочный колпак. Оружия на нем не было, он походил на мирного купца, собравшегося в дорогу. Рядом стоял щеголеватый Полифем, покрытый блестящими латами, поверх которых он накинул красный плащ-хламиду. Гиппарх выглядел очень воинственно и, видимо, чувствовал это. Он бросал по сторонам соколиные взгляды и откидывал голову назад.
– Бабон был прав, – обратился к нему эпистат, – и достоин похвалы! Мы кстати выжгли траву, оставив варварам голые камни!
– Ты справедлив, почтенный Миний, Бабон пьяница и бездельник, но в борьбе со степняками у него есть кое-какой опыт!.. Он учел, что для варварской конницы дорога открыта лишь там, где есть пастбища… Но для осады Херсонеса скифы могут оставить пешие рати, конница здесь не нужна.
– Однако посмотри, все новые отряды скифов подходят к городу! Настал час больших испытаний!.. Да помогут нам олимпийцы!
– Лучше, если бы нам помогли понтийцы!
Миний бросил быстрый взгляд на гиппарха. Тот продолжал смотреть на вражеские рати и не заметил, что сказал невпопад.
На взмыленных жеребцах, раздувающих ноздри и лихо выбрасывающих ноги, подскакали к стенам скифские наездники.
– Эй, вы! – кричали они задорно. – Покоритесь нашему царю Палаку!
– У нас с Палаком один общий царь Митридат Великий! – отвечали греки, намекая врагам на прошлогоднюю клятву о мире и покорности, данную Палаком Митридату.
– Выходите из города, эллины! Сразимся грудь с грудью, как подобает витязям! Что?.. Боитесь?.. Храбрые вы, видно, воины, если умеете только за стенами сидеть!..
– Попробуйте вы войти к нам в город, и тогда мы с вами сразимся! Да куда вам, руки коротки! Идите лучше доите своих кобылиц, млекоеды!..
Между зубцами стены показалась одутловатая физиономия Бабона. Он кричал и ругался по- скифски.
– Оборванцы! – заревел хабеец хрипло. – Расскажите, как ваш царь Палак в прошлом году удирал от Диофанта, а потом кланялся ему до самой земли!.. Может, и сейчас он прибыл вымыть ему ноги? А?
– Продажные вы души! – заругался снизу старый скиф. – Продали свои головы и город Митридату да еще и похваляетесь?.. Тьфу! Чем вы бахвалитесь? Чужой силой?.. Это вы своих жен и дочерей Диофанту на позор отдавали, а не мы!.. Работники Митридатовы, рабы понтийские! Ну и оставайтесь рабами, а мы не хотим!.. Мы прибыли, чтобы предложить вам отказаться от понтийского ярма, признать власть сколотского царя, на земле которого живете!.. Не хотите?.. Тогда берегитесь!
– А за оскорбление царя Палака вот вам!
С этими словами молодые наездники подняли луки. Вспорхнули стрелы, ударились о каменную твердь и сломались. Но не все. С десяток перелетело через стену и рассыпалось по мостовой и черепичным крышам домов. Здесь их собирали ребятишки.
– Смотри, – говорил один мальчишка другому, – видишь, синий конец у стрелы? Это он змеиным ядом
