Быдло, быдло, быдло, быдло... Главная проблема Буреполома и всей России. Поселили не в блатной секции, и то спасибо, но – среди тупых, грубых, звероподобных каких–то заготовщиков и уборщиков. Быдло сиволапое, зачем же вы живете, место занимаете, тратите кислород, которого и так не хватает?.. С утра – новое несчастье: у соседа в соседнем проходняке (именно такого вот, как я описал), на чьей табуретке я ем утром и вечером, вчера после моего ужина забрали ее “на игру” (прямо в “фойе” сразу же после проверки уселись играть в карты) и до утра не вернули. Хозяин, с утра занятый в бараке стиркой и мытьем полов, в столовой – заготовкой, только вот сейчас, вымыв пол, обещает пойти искать ее. Завтракать мне пришлось на тех 2–х листах – оргалита (вспомнил–таки!) и фанеры, принесенных с 13–го барака. Просто положил их на шконку, и колбасу резал, и чай пил – на них. Чай пролился, но, слава богу, не сильно, постель не намокла.
Связи в этом бараке нет по–прежнему. Зашел вчера один блатной, прежде бывший на 13–м, принес “трубу” “телефониста”, я набрал матери, – длинные гудки, не берет трубку. Я сразу в таких ситуациях начинаю нервничать, тем паче, что уж в 7 вечера она точно должна была быть дома. (А “телефонист” – в ШИЗО на 7 суток.)
Задача задач на сегодня – выцарапать–таки баулы из каптерки. Сердцем я чую, что это будет нелегко, если вообще удастся. Но – уже суббота, страшная комиссия со среды так и не ходила по баракам, да и уже должна была уехать, – сколько можно?! Вторая по важности, тоже весьма сложная задача – переться опять “дорогами” на другой барак, чтобы попробовать отуда дозвониться матери.
13.9.09. 9–27
К запасному варианту сходил вчера очень удачно, – после небольшого колебания рванул сразу же утром, как закончил писать. И дозвонился (мать говорит, что не было такого, что она накануне не брала трубку, – телефон, говорит, лежал рядом с ней и не звонил), и даже какао с сухим тортом меня там напоили. :) Вечером, похоже, наладилась (усилиями ближайшего наперсника “телефониста”) связь уже и в этом бараке. Вещи свои тоже забрал из каптерки весьма удачно – разграблены они не были, похоже, тут все– таки каптерка понадежнее, чем была на 13–м. Пока (с вечера) никто еще не орет, почему у меня баулы под шконкой, а не убраны в каптерку.
Что ж, – вроде бы жизнь наладилась? :))) По крайней мере, теперь уже не будет этого тошнотворного, изматывающего, обессиливающего страха – да что там, ужаса! – что, вот, переведут, и как я буду там, на другом бараке, с другими людьми, обустраиваться, и как буду собирать вещи, и как тащить. Все самое страшное рано или поздно случается – посадили, отправили на зону, лишили надежды на УДО, перевели на другой барак. А я все это как–то выдержал, – надо же!..
Кончилась 80–я неделя здесь, на которой меня перевели с 13–го барака на 11–й. Осталось мне здесь 79 недель, или 553 дня.
18–15
Опять сборы в “культяшку” – она и здесь именуется так же, – опять ожидание какой–то предстоящей комиссии, опять уборка вещей со шконок и из–под шконок... Все повторяется... Только вчера достал, принес, успокоил нервы, – опять!.. Не потащу, да и все, – по крайней мере, пока лично не потребуют. Достали!..
Настроение невыносимо тоскливое, какое–то совершенно упадническое, да еще до ужина постоянно клонило в сон (да и сейчас тоже, но уже вздрючены нервы опять “комиссией”...). Тоска дикая. Я не страдаю от одиночества среди этих тварей, но – поговорить тут абсолютно не с кем, еще хуже, чем на 13–м (там хоть старый словоохотливый (даже слишком) алкаш был под боком). Вокруг чужое, настороженно–агрессивное, дебильно–примитивное быдло – и его блатные “начальнички”, как всегда (желающие быть и “начальничками” надо мной). Тоска... Пустота... Работать, переписывать дневник здесь едва–едва получается по чуть–чуть утром, когда большинство их спит, а увидев – они проявляют очень сильный и вполне беззастенчивый интерес к тому, ЧТО это я такое пишу; читать нечего, кроме Ницше, но это не такое легкое чтение, за него надо браться с соответствующим настроением и расслабленными уже нервами, для отвлечения и расслабления их он не годится. Так что – ни писать, ни читать; делать нечего совершенно, разве лежать целыми днями, бездумно глядя перед собой да на идиотика–соседа сверху. Но лежа – я засыпаю, точнее, проваливаюсь в какую–то болезненную дрему (особенно болезненную к вечеру) и долго потом чувствую себя как–то помято, плохо, как и вправду спросонья...
14.9.09. 8–45
Упорно выхожу каждый день на зарядку. Тоскливо, безнадежно, сжав зубы, гуляю туда–сюда по мощеным дорожкам здешнего двора, под песни, а потом – упражнения. Деваться некуда. “Козлы” ходят и будят с утра, выгоняют, так что даже захоти я остаться, не выходить, как на 13–м, – едва ли они позволят. Да и барак – 1–й по “продолу”, “мусора” заходят непременно. Выползаю заранее, еще минут в 5 7–го (зарядка официально начинается в 6–10), медленно сползаю по лестнице, тыча палкой в упоры между ступеньками, следя и стараясь, чтобы она не провалилась в щель. Пока тепло, или не очень еще холодно по утрам, – ничего, как–то еще терпимо. Что будет, когда начнутся морозы и снежные заносы по утрам, с ночи, – не хочется даже думать. (Впрочем, похоже, “обиженные” здесь убирают двор и утром, – м.б., заносов не будет.)
Осень. Сентябрь. Вся душа напряжена, натянута, как струна, и грозит лопнуть. Состояние отчаяния от своего бессилия – и лютой, смертельной, испепеляющей ненависти к ним ко всем, которые претендуют мной командовать, – и к тем, и к этим... Боже, как это унизительно – зависеть в самых простых, бытовых, повседневно–житейских мелочах, в каждом своем шаге от всякой мрази и быдла, от тупой, бессмысленной, животной нечисти, биомассы, подавляющей исключительно своим количеством. Поодиночке любой, даже самый здоровый из них для меня – не противник, что в споре, что в драке; но и там, и там они всегда, непременно набрасываются толпой... Унижение такое, и омерзение к ним и к себе (побежденному, забитому этой бандой ублюдков) такое, что нет слов описать и нет сил жить...
Баулы, оба, пока под шконкой. Никто ничего не говорит. Но это только пока. И – приказ местной блатоты я, значит, уже нарушил, и за это подлежу наказанию (на 1–й раз, возможно, небольшому). Вот если будет, как вчера обещали, шмон, то они, конечно, мне пригодятся – будет куда что убрать, да и в каптерке могут из всех баулов все вытряхнуть в одну общую кучу, как бывало на 13–м... Одна только мысль слегка утешает: если уж даже такую тварь, как бешеное шимпанзе, я как–то сумел объехать, обойти и ни разу, при всех его личных проверках, не “засветить” неубранные сумки, – м.б., и здесь, с этими, все же более спокойными, как–нибудь обойдется?..
Сколько их уже было, этих безумных, надрывных, черных, страшных, навеки памятных сентябрей в моей жизни... Каждая осень – как откровение, как сметающий все вихрь (отчаяния или радости, неважно, но обычно отчаяния), как отрицание всей нормальной, спокойной человеческой жизни. Из всех особо памятны мне 2 сентября – 88–го и 96–го годов... Началась 79–я неделя до конца срока, осталось 552 дня.
17.9.09. 10–08
Наконец–то! Уф–ф!!! Нервы напряжены, мысли разбегаются, я не могу даже сообразить, что писать, с чего начать... На 3–й день наконец–то с трудом дорвался до дневника, – не давали взяться, суки!.. То одно, то другое!.. Задергали совсем... То не давала комиссия и боящееся ее до смерти быдло в бараке. Еще позавчера, во вторник, на 16–00 был назначен ее обход по баракам. Выносили в каптерку баулы, убирали “шкерки”, снимали полотенца и одежду с дужек, – все как всегда. Секция стала прозрачной, просматриваемой насквозь из одного конца в другой. Сидели, ждали. Комиссия не появилась вообще. Назавтра (вчера, в среду) повторилось все то же самое – тот уж психоз убирания и прятания, начиная с 2–х часов дня (сразу после обеда). Комиссия появилась “на большом” (“продоле”), зашла в столовку, потом пошла на наш “продол”. Но не к нам, а дальше куда–то – на 7–й ли, на 3–й, – толки ходили разные. Очень долго там торчала, потом ушла “на контрольную” (т.е. на вахту, по донесениям местного стрема, у которого из всех бараков самый лучший и дальний обзор, – до самой вахты). Я оба дня не убирал баулы, оба, из–под шконки, и даже одеялом тут, на этом бараке, не завешиваю, – просто задвинул поглубже. Никто из всего этого барачного быдла, ни блатные, ни козлы, ни завхоз, – не заметили и не докопались. Обошлось, хотя я ждал их истерик по сему поводу. Но, правда, никто таких персональных проверок, как шимпанзе на 13–м, тут не устраивает.
Черт его знает, будет ли когда–нибудь кому–нибудь, кому доведется читать эти записки, интересно, как именно я прятал вещи от комиссий, блатных и пр. на разных бараках и как именно трясся и нервничал,
