друга, коты – большой и маленький; и маленький, когда ему крепко достается от здоровенного Тихона, пронзительно мяучет.
21–15
Все такое волшебное, новогоднее, фантастическо–романтическое... Летит снежок и искрится в свете бесчисленных зоновских фонарей, все вокруг белым–бело, – наконец–то, после недавнего бесснежного морозища. Романтика... Вышел сегодня после ужина (бывшего на час позже, т.к. прохлопали пойти вовремя – в 4 часа, по выходному дню) из столовки, взглянул с высоты крыльца, – красотища! В этой темноте, оттененной белым снегом и освещенной фонарями – впереди больница, кусок здания ШИЗО, вдали – “дом свиданий”, бесчисленные заборы, заборы, заборы, колючка, слева – приземистое, низенькое здание бани с огромной дымящей трубой... Красотища... Как парадоксальна человеческая психика, – ну что красивого можно найти тут, в тюрьме, в зоне, в неволе, будучи узником? А вот поди ж ты... Белый снег, темнота ночи и яркий свет фонарей и из этой мерзости, оплетенной колючками по периметру, делают что–то романтическое... А точнее – это, конечно же, несовершенство человеческой психики (и моей в т.ч.), норовящей приспособиться ко всему, смягчить, смазать, сгладить острые углы и переживания – вместо того, чтобы всегда до самого конца, до победы или до смерти, стиснув намертво зубы, жить только одной лишь ненавистью и волей к борьбе...
2.1.09. 8–50
2–е января... Началось оно опять печально: со связью полный швах. На запасном варианте, видите ли, “телефон убран”. И на мои проблемы ему плевать, своих хватает... Когда теперь, – в обед? Едва ли. В ужин? – Может быть, но тоже опасно и тяжело. Всем плевать... Суки... “Люди вокруг меня, но не со мною”, – как говорилось в прошлогоднем психологическом тесте от начальства. Точнее не скажешь...
Сегодня пятница, и меньше чем через час пора в баню. Правда, есть легкие сомнения, будет ли она, – как–никак, сплошные праздники...
22–18
Ощутимо холодает. В Москве завтра, по прогнозу ТВ, минут 10–12; здесь сегодня, похоже, уже все минус 15.
Мать дозвонилась сегодня по “основному варианту”. Это было чудо! Правда, под конец она перестала меня слышать, положила, видимо, трубку, и только я хотел проверить баланс и перезвонить ей, – крикнули, что идут “мусора”.
Кроме постоянных болей в пояснице вот уже больше месяца (ни лечь, ни встать), сегодня еще начала болеть нога в каком–то новом месте, где еще никогда не болела. Да так сильно – я еле дошел с ужина, и потом, пока ждал стрижки в “фойе”, еле мог передвигаться. Сейчас вроде прошло.
О “презрении русского народа к отхожему месту” писал еще Чехов в “Острове Сахалин” в 1890 году. Почти 120 лет прошло, а что изменилось? Ничего, по сути, поскольку их менталитет не меняется веками. Чистые туалеты в этой стране можно увидеть только там, где они предназначены: а) для иностранцев; б) для своего начальства. Даже коммерческие или в коммерческих заведениях – далеко не всегда на цивилизованном уровне. А уж бесплатные, муниципальные... А уж для зэков... “Ужас–ужас” (с) Шендерович. В туалете 13–го барака сегодня целый день потоп, пол (с некоторым углублением к воронке слива) постоянно залит по щиколотку, а воронка эта забита. Бедолаги “обиженные” – один возится в канализационном колодце на 10–м2–й вычерпывает воду в самом туалете. Через 2 или 3 часа все повторяется заново. И так весь день. Позорище и убожество, в котором живет это государство и этот народ всю свою историю...
3.1.09. 15–17
Перед завтраком на улице было минус 20, после обеда – минус 14. Один из зэков, понормальнее, с кем еще можно разговаривать, заходил оба раза на крыльцо 4–го барака и смотрел висящий там термометр. Холодина страшенная, пришлось опустить уши у тряпочной казенной шапки. В новых шерстяных носках в бараке, лежа, жутко замерзают ноги. И это еще только начало холодов...
Со связью опять маразм. Запасной вариант дрыхнет, в обед по баракам лазят “мусора”. Мать звонила на основной, мне об этом сказали и даже, вот только что, пытались при мне позвонить, но она якобы сказала что–то вроде: сейчас вот войду в дом, перезвоню, – и пока что тишина. А что “труба” не будет опять наглухо занята, когда она соберется перезвонить, нет никакой уверенности. Дописал утром почти до конца письмо Е.С., начатое вчера, – по ее настойчивой просьбе ответ на ее неполученное мной и зачтенное ею по телефону письмо. Чего уж она хочет, не знаю, – особенное если еще учитывать то, что говорил о ее стремлении к примирению Миша Агафонов. Я и написал полностью в духе примирения и отказа от всех старых дрязг, ссор, споров и непонимания, но только – на почве ее полного возвращения к активной работе, к организации общественной кампании по моему делу, включая и (и начиная с, добавлю от себя) издания давно уже подготовленного сборника. Но 99% уверенности, что на это она не согласится, так что весь мой пыл и пафос в письме – напрасно...
Унылое, занудное, мучительное, постылое существование. Проблема связи, особенно если не удается связаться день и больше, сидит в моем мозгу как раскаленный гвоздь, отвлекая внимание от остального. Приходится хитрить, вынюхивать, настороженно прислушиваться и всматриваться, чтобы иметь возможность хотя бы 5 минут в день поговорить с матерью.
15–55
Вот сейчас, пока писал, она все же дозвонилась, – вся в ужасе и в истерике: от того, что набрал и попросил перезвонить не я, а чужой голос, ей вдруг стало казаться, что со мной что–то случилось, а то и вообще я умер... Истерика...
Так вот, о чем бишь это я? Тоска и маета здесь сидеть, но об этом я уже писал не раз. Веселее, увы, не становится. Пройдет зима, потом весна, потом лето, потом будет опять зима, – а я все буду здесь и здесь. А из политических новостей: оказывается, наконец–то (с 3–го раза) отпустили по УДО Буданова, палача чеченцев. Из 10 лет срока он оставил по УДО всего год, – что ж тогда говорить обо мне?..
В проходняке обстановка на удивление спокойная, фактически нормальная. Новый блатной сосед– малолетка, как я понял из разных недомолвок, вроде как потерял свою репутацию в местных блатных кругах, после чего и был из престижного дальнего конца секции под благовидным предлогом (место его после 55 дней в ШИЗО оказалось уже занято) сослан сюда, к нам. После почти полутора лет совместного проживания в одном бараке он наконец–то поинтересовался, по каким статьям я сижу, а также сколько мне лет, и в ответ на мое сообщение, что скоро (в этом году) будет 35, порадовал, что выгляжу я на “полтинник”.
4.1.09. 16–52
Мать накаркала–таки мне вчера насчет того, что будто бы мне плохо, и под вечер, уже после разговора с ней, мне действительно стало плохо. Съеденные в столовке обед и ужин, плюс немного еды, съеденной в бараке, встали в желудке тяжелым комом, и ни туда, ни сюда. Я думал, к 8 часам переварится, – какое там! Поэтому ужинать я не стал, попил только чаю с печеньем, но и оно застряло где–то там же. Еле живой, на подгибающихся ногах, я еще смог выйти на вечернюю проверку, в лютую стужу, а потом, когда вернулся, быстро разделся и лег, – через некоторое время началась рвота! Что–то булькнуло у меня в горле, я, догадавшись, встал и пошел в туалет. И – рвота пошла фонтанами, как не было у меня, наверное, со школьных лет. 3 фонтана, и наступило вроде бы облегчение, но я заметил, что внутри осталось еще содержимое желудка. Пошел, лег. Все равно плохо, тяжело, не могу расслабиться и спокойно заснуть. Через часа 2, уже после 12–ти, едва дождавшись, когда “мусора” с обходом уйдут (даже не помню, заходили ли они к нам), пошел опять в туалет, и фонтаны рвоты пошли снова. На этот раз ее было еще больше, раз на 5 или 6 хватило... Пошел, лег опять с чувством на этот раз действительно облегчения в желудке. Но все равно эта ночь была абсолютно кошмарной. Из–за мороза на улице и своего болезненного состояния (явная и очевидная температура) я никак не мог согреться, особенно ступни ног были совершенно ледяные, как будто я лежал прямо на улице. К тому же их то и дело сводило – обе, но на больной ноге, конечно, чаще. Плюс, как всегда, адская боль в пояснице – ни лечь, ни встать, ни перевернуться. Плюс – жутко пересохло во рту, а за бутылкой с водой пришлось тянуться очень далеко, вылезая из–под одеяла на холод. Плюс – поскольку все съеденное из меня успешно вырвалось, то ближе к концу ночи начался жуткий, до тошноты, голод и вместе в ним – сильная слабость. На ощупь я нашарил в висящей над головой сумке кусок хлеба, съел от него немного и опять запил водой. Ночь тянулась долго, как никогда не тянется, когда ты здоров, и я уж думал, что весь отряд коллективно проспал подъем на час–другой...
Утром, еле двигаясь от слабости, пошел–таки в столовку, взял там хлеб и съел дома с крепким чаем, –
