неважные. 'Как всё это похоже на шарлатанство!' - подумала бы Маруся, если бы не была занята своей думой. Маруся вошла в докторский кабинет последней. Входя в этот кабинет, заваленный книгами с немецкими и французскими надписями на переплетах, она дрожала, как дрожит курица, которую окунули в холодную воду. Он стоял посреди комнаты, опершись левой рукой о письменный стол. 'Как он красив!' - прежде всего мелькнуло в голове его пациентки. Топорков никогда не рисовался, да и едва ли он умел когда-нибудь рисоваться, но все позы, которые он когда-либо принимал, выходили у него как-то особенно величественны. Поза, в которой его застала Маруся, напоминала те позы величественных натурщиков, с которых художники пишут великих полководцев. Около руки его, упиравшейся о стол, валялись десяти- и пятирублевки, только что полученные от пациенток. Тут же лежали, в строгом порядке, инструменты, машинки, трубки - всё крайне непонятное, крайне 'ученое' для Маруси. Это и кабинет с роскошной обстановкой, всё вместе взятое, дополняли величественную картину. Маруся затворила за собою дверь и остановилась... Топорков указал рукой на кресло. Моя героиня тихо подошла к креслу и села. Топорков величественно покачнулся, сел на другое кресло, vis-а-vis, и впился своими вопросительными глазами в лицо Маруси. 'Он не узнал меня! - подумала Маруся. - Иначе бы он не молчал... Боже мой, зачем он молчит? Ну, как мне начать?' - Ну-с? - промычал Топорков. - Кашель, - прошептала Маруся и, как бы в подтверждение своих слов, два раза кашлянула. - Давно? - Два месяца уж есть... По ночам больше. - Угм... Лихорадка? - Нет, лихорадки, кажется, нет... - Вы лечились, кажется, у меня? Что у вас было раньше?
{01422}
- Воспаление легких. - Угм... Да, помню... Вы, кажется, Приклонская? - Да... У меня и брат тогда же был нездоров. - Будете принимать этот порошок... перед сном... избегать простуды... Топорков быстро написал рецепт, поднялся и принял прежнюю позу. Маруся тоже поднялась. - Больше ничего? - Ничего. Топорков уставил на нее глаза. Глядел он на нее и на дверь. Ему было некогда, и он ждал, что она уйдет. А она стояла и глядела на него, любовалась и ждала, что он скажет ей что-нибудь. Как он был хорош! Прошла минута в молчании. Наконец она встрепенулась, прочла на его губах зевок и в глазах ожидание, подала ему трехрублевку и повернула к двери. Доктор бросил деньги на стол и запер за ней дверь. Идя от доктора домой, Маруся страшно злилась: 'Ну, отчего я не поговорила с ним? Отчего? Трусиха я, вот что! Глупо как-то всё вышло... Только обеспокоила. Зачем я держала эти подлые деньги в руках, точно напоказ? Деньги - это такая щекотливая вещь... Храни бог! Обидеть можно человека! Нужно платить так, чтоб незаметно это было. Ну, зачем я молчала?.. Он рассказал бы мне, объяснил... Видно было бы, для чего сваха приходила...' Придя домой, Маруся легла в постель и спрятала голову под подушку, что она делала всегда, когда была возбуждена. Но не удалось ей успокоиться. В ее комнату вошел Егорушка и начал шагать из угла в угол, стуча и скрипя своими сапогами. Лицо его было таинственно... - Чего тебе? - спросила Маруся. - А-а-а... А я думал, что ты спишь, не хотел беспокоить. Я хочу тебе кое-что сообщить... очень приятное. Калерия Ивановна хочет у нас жить. Я ее упросил.
{01423}
- Это невозможно! C'est impossible! Кого ты просил? - Отчего же невозможно? Она очень хорошая... Помогать тебе в хозяйстве будет. Мы ее в угольную комнату поместим. - В угольной maman умерла! Это невозможно! Маруся задвигалась, затряслась, точно ее укололи. Красные пятна выступили на ее щеках. - Это невозможно! Ты убьешь меня, Жорж, если заставишь жить с этой женщиной! Голубчик, Жорж, не нужно! Не нужно! Милый мой! Ну, я прошу! - Ну, чем она тебе не нравится? Не понимаю! Баба как баба... Умная, веселая. - Я ее не люблю... - Ну, а я люблю. Я люблю эту женщину и хочу, чтобы она жила со мной!
