Маруся заплакала... Ее бледное лицо исказилось отчаянием... - Я умру, если она будет жить здесь... Егорушка засвистал что-то себе под нос и, пошагав немного, вышел из Марусиной комнаты. Через минуту он опять вошел. - Займи мне рубль, - сказал он. Маруся дала ему рубль. Надо же чем-нибудь смягчить печаль Егорушки, в котором, по ее мнению, происходила теперь ужасная борьба: любовь к Калерии боролась с чувством долга! Вечером к княжне зашла Калерия. - За что вы меня не любите? - спросила Калерия, обнимая княжну. - Ведь я несчастная! Маруся освободилась от ее объятий и сказала: - Мне не за что вас любить! Дорого же она заплатила за эту фразу! Калерия, поместившись через неделю в комнате, в которой умерла maman, нашла нужным прежде всего отмстить за эту фразу. Месть выбрала она самую топорную. - И чего вы так ломаетесь? - спрашивала она княжну за каждым обедом. - При такой бедности, как у вас, нужно не ломаться, а добрым людям кланяться. Если б я знала, что у вас такие недостатки, то не пошла бы к вам жить. И зачем я полюбила вашего братца!? - прибавила она со вздохом. Упреки, намеки и улыбки оканчивались хохотом над бедностью Маруси. Егорушке нипочем был этот смех. Он считал себя должным Калерии и смирялся. Марусю же отравлял идиотский хохот супруги маркера и содержанки Егорушки. По целым вечерам просиживала Маруся в кухне и, беспомощная, слабая, нерешительная, проливала слезы на широкие ладони Никифора. Никифор хныкал вместе
{01424}
с ней и разъедал Марусины раны воспоминаниями о прошлом. - Бог их накажет! - утешал он ее. - А вы не плачьте. Зимой Маруся еще раз пошла к Топоркову. Когда она вошла к нему в кабинет, он сидел в кресле, по-прежнему красивый и величественный... На этот раз лицо его было сильно утомлено... Глаза мигали, как у человека, которому не дают спать. Он, не глядя на Марусю, указал подбородком на кресло vis-а-vis. Она села. 'У него печаль на лице, - подумала Маруся, глядя на него. - Он, должно быть, очень несчастлив со своей купчихой!' Минуту просидели они молча. О, с каким наслаждением она пожаловалась бы ему на свою жизнь! Она поведала бы ему такое, чего он не мог бы вычитать ни из одной книги с французскими и немецкими надписями. - Кашель, - прошептала она. Доктор мельком взглянул на нее. - Гм... Лихорадка? - Да, по вечерам... - Ночью потеете? - Да... - Разденьтесь... - То есть как?.. Топорков нетерпеливым жестом указал себе на грудь. Маруся, краснея, медленно расстегнула на груди пуговки. - Разденьтесь. Поскорей, пожалуйста!.. - сказал Топорков и взял в руки молоточек. Маруся потянула одну руку из рукава. Топорков быстро подошел к ней и в мгновение ока привычной рукой спустил до пояса ее платье. - Расстегните сорочку! - сказал он и, не дожидаясь, пока это сделает сама Маруся, расстегнул у шеи сорочку и, к великому ужасу своей пациентки, принялся стучать молотком по белой исхудалой груди... - Пустите руки... Не мешайте. Я вас не съем, - бормотал Топорков, а она краснела и страстно желала провалиться сквозь землю. Постукав, Топорков начал выслушивать. Звук у верхушки левого легкого оказался сильно
{01425}
притупленным. Ясно слышались трескучие хрипы и жесткое дыхание. - Оденьтесь, - сказал Топорков и начал задавать ей вопросы: хороша ли квартира, правилен ли образ жизни и т. д. - Вам нужно ехать в Самару, - сказал он, прочитав ей целую лекцию о правильном образе жизни. - Будете там кумыс пить. Я кончил. Вы свободны... Маруся кое-как застегнула свои пуговки, неловко подала ему пять рублей и, немного постояв, вышла из ученого кабинета. 'Он держал меня целых полчаса, - думала она, идя домой, - а я молчала! Молчала! Отчего я не поговорила с ним?' Она шла домой и думала не о Самаре, а о докторе
