'Егор Семеныч, должно быть', - подумал я. Я смотрел на мать и дочь вместе: обе они страшно постарели и осунулись. Голова матери отливала серебром, а дочь поблекла, завяла, и казалось, что мать старше дочери лет на пять, не больше. - Я собираюсь съездить к предводителю, - сказала мне старуха, забывши, что уже говорила об этом. - Хочу жаловаться! Егор Семеныч забирает у нас всё, что мы нашиваем, и куда-то жертвует за спасение души. Моя Манечка осталась без приданого! Манечка вспыхнула, но уже не сказала ни слова. - Приходится всё снова шить, а ведь мы не бог знает какие богачки! Мы с ней сироты! - Мы сироты! - повторила Манечка. В прошлом году судьба опять забросила меня в знакомый домик. Войдя в гостиную, я увидел старушку Чикамасову. Она, одетая во всё черное, с плерезами, сидела на диване и шила что-то. Рядом с ней сидел старичок в коричневом сюртуке и в калошах вместо сапог. Увидев меня, старичок вскочил и побежал вон из гостиной... В ответ на мое приветствие старушка улыбнулась и сказала: - Je suis charmйe de vous revoir, monsieur. - Что вы шьете? - спросил я немного погодя. - Это рубашечка. Я сошью и отнесу к батюшке спрятать, а то Егор Семеныч унесет. Я теперь всё прячу у батюшки, - сказала она шёпотом. И, взглянув на портрет дочери, стоявший перед ней на столе, она вздохнула и сказала: - Ведь мы сироты! А где же дочь? Где же Манечка? Я не расспрашивал; не хотелось расспрашивать старушку, одетую в глубокий траур, и пока я сидел в домике и потом уходил, Манечка не вышла ко мне, я не слышал ни ее голоса, ни ее тихих, робких шагов... Было всё понятно и было так тяжело на душе.
{02193}
ДОБРОДЕТЕЛЬНЫЙ КАБАТЧИК
(ПЛАЧ ОСКУДЕВШЕГО) '- Подай, голубчик, холодненькой закусочки... Ну и... водочки...' (Надгробная эпитафия) Сижу теперь, тоскую и мудрствую. Во время оно в родовой усадьбе моей были куры, гуси, индейки - птица глупая, нерассудительная, но весьма и весьма вкусная. На моем конском заводе плодились и размножались 'ах, вы, кони мои, кони...', мельницы не стояли без дела, копи уголь давали, бабы малину собирали. На десятинах преизбыточествовали флора и фауна, хочешь - ешь, хочешь - зоологией и ботаникой занимайся... Можно было и в первом ряду посидеть, и в картишки поиграть, и содержаночкой похвастать... Теперь не то, совсем не то! Год тому назад, на Ильин день, сидел я у себя на террасе и тосковал. Передо мной стоял чайник, засыпанный рублевым чаем... На душе кошки скребли, реветь хотелось... Я тосковал и не заметил, как подошел ко мне Ефим Цуцыков, кабатчик, мой бывший крепостной. Он подошел и почтительно остановился возле стола. - Вы бы приказали, барин, крышу выкрасить! - сказал он, ставя на стол бутылку водки. - Крыша железная, без краски ржавеет. А ржа, известно, ест... Дыры будут! - За какие же деньги я выкрашу, Ефимушка? - говорю я. - Сам знаешь... - Займите-с! Дыры будут, ежели... Да приказали бы еще, барин, сторожа в сад принанять... Деревья воруют! - Ах, опять-таки нужны деньги! - Я дам... Всё одно, отдадите. Не в первый раз берете-то... Отвалил мне Цуцыков пятьсот целковых, взял вексель и ушел. По уходе его я подпер голову кулаками
{02194}
и задумался о народе и его свойствах... Хотел даже в 'Русь' статью писать... - Благодетельствует мне, великодушничает... за что? За то, что я его... сек когда-то... Какое отсутствие злопамятности! Учитесь, иностранцы! Через неделю загорелся у меня во дворе сарайчик. Первым прибежал на пожар Цуцыков. Он собственноручно разнес сарайчик и притащил свои брезенты, чтобы в случае чего укрыть ими мой дом. Он дрожал, был красен, мокр, точно свое добро отстаивал. - Теперь новый строить нужно, - сказал он мне после пожара. - У меня лесок есть, пришлю... Приказали бы, барин, прудик почистить... Вчерась карасей ловили и весь невод о водоросль разорвали... Триста рублей стоит... Возьмите! Не впервой берете-то... И так далее... Почистили пруд, выкрасили все
