- Выдумываете вы, Агей Алексеич! Бог знает что, право... - застенчиво отвечал доктор. - Ну, ну... не разговаривай, доктор! Одевайся и валяй... Как, бишь, это поется в 'Жизни за царя'? И на пути любви денек срываем мы как бы цветок... Одевайся, душа моя. Да ну же! Тимоша! Доктор! Да ну же, скотина! - Извините, я вас не понимаю. - Да что же тут не понимать! Астрономия тут, что ли? Одевайся и иди к лампочке, вот и всё понятие. - Странно, что вы такого нелестного мнения об этой особе и обо мне. - Да брось ты философствовать! - рассердился Гришуткин. - Неужели ты можешь еще колебаться? Ведь это цинизм! Он долго убеждал доктора, сердился, умолял, даже становился на колени и кончил тем, что громко выбранился, плюнул и повалился в постель. Но через четверть часа вдруг вскочил и разбудил доктора. - Послушайте! Вы решительно отказываетесь идти к ней? - спросил он строго.
{02327}
- Ах... зачем я пойду? Какой вы беспокойный человек, Агей Алексеич! С вами ездить на вскрытие - это ужасно! - Ну так, чёрт вас возьми, я пойду к ней! Я... я не хуже какого-нибудь правоведа или бабы доктора. Пойду! Он быстро оделся и пошел к двери. Доктор вопросительно поглядел на него, как бы не понимая, потом вскочил. - Вы, полагаю, это шутите? - спросил он, загораживая Гришуткину дорогу. - Некогда мне с тобой разговаривать... Пусти! - Нет, я не пущу вас, Агей Алексеич. Ложитесь спать... Вы пьяны! - По какому это праву ты, эскулап, меня не пустишь? - По праву человека, который обязан защитить благородную женщину. Агей Алексеич, опомнитесь, что вы хотите делать! Вы старик! Вам шестьдесят семь лет! - Я старик? - обиделся Гришуткин. - Какой это негодяй сказал тебе, что я старик? - Вы, Агей Алексеич, выпивши и возбуждены. Нехорошо! Не забывайте, что вы человек, а не животное! Животному прилично подчиняться инстинкту, а вы царь природы, Агей Алексеич! Царь природы побагровел и сунул руки в карманы. - Последний раз спрашиваю: пустишь ты меня или нет? - крикнул он вдруг пронзительным голосом, точно кричал в поле на ямщика. - Каналья! Но тотчас же он сам испугался своего голоса и отошел от двери к окну. Он хотя был и пьян, но ему стало стыдно этого своего пронзительного крика, который, вероятно, разбудил всех в доме. После некоторого молчания к нему подошел доктор и тронул его за плечо. Глаза доктора были влажны, щеки пылали... - Агей Алексеич! - сказал он дрожащим голосом. - После резких слов, после того, как вы, забыв всякое приличие, обозвали меня канальей, согласитесь, нам уже нельзя оставаться под одной крышей. Я вами страшно оскорблен... Допустим, что я виноват, но... в чем я, в сущности, виноват? Дама честная, благородная, и вдруг вы позволяете себе подобные выражения. Извините, мы более не товарищи.
{02328}
- И отлично! Не надо мне таких товарищей. - Я уезжаю сию минуту, больше оставаться я с вами не могу, и... надеюсь, мы больше не встретимся. - Вы уедете на чем-c? - На своих лошадях. - А я на чем же уеду? Вы что же это! До конца хотите подличать? Вы меня привезли на ваших лошадях, на ваших же обязаны и увезти. - Я вас довезу, если угодно. Только сейчас... Я сейчас еду. Я так взволнован, что больше не могу здесь оставаться. Затем Гришуткин и Свистицкий молча оделись и вышли на двор. Разбудили Мишку, потом сели в тарантас и поехали... - Циник... - бормотал всю дорогу следователь. - Если не умеешь обращаться с порядочными женщинами, то сиди дома, не бывай в домах, где женщины... Себя ли это бранил он или доктора, трудно было понять. Когда тарантас остановился около его квартиры, он спрыгнул и, скрываясь за воротами, проговорил: - Не желаю быть знакомым! Прошло три дня. Доктор, окончив свою визитацию, лежал у себя на диване и, от нечего делать, читал в 'Календаре для врачей' фамилии петербургских и московских докторов, стараясь отыскать самую звучную и красивую. На душе у него было тихо, хорошо, плавно, как на небе, в синеве которого неподвижно стоит жаворонок, и это благодаря тому, что в прошлую ночь он
