Оля необыкновенная. Как она смотрит, когда сосет! Как смеется!
{09068}
Ей только восемь месяцев, но, ей-богу, таких умных глаз я не видала даже у трехлетних. - Скажите, между прочим, - спросил Ярцев, - кого вы любите больше: мужа или ребенка? Юлия пожала плечами. - Не знаю, - сказала она. - Я никогда сильно не любила мужа, и Оля - это, в сущности, моя первая любовь. Вы знаете, я ведь не по любви шла за Алексея. Прежде я была глупа, страдала, всё думала, что погубила и его, и свою жизнь, а теперь вижу, никакой любви не нужно, всё вздор. - Но если не любовь, то какое же чувство привязывает вас к мужу? Отчего вы живете с ним? - Не знаю... Так, привычка, должно быть. Я его уважаю, мне скучно, когда его долго нет, но это - не любовь. Он умный, честный человек, и для моего счастья этого достаточно. Он очень добрый, простой... - Алеша умный, Алеша добрый, - проговорил Костя, лениво поднимая голову, - но, милая моя, чтобы узнать, что он умный, добрый и интересный, нужно с ним три пуда соли съесть... И какой толк в его доброте или в его уме? Денег он вам отвалит сколько угодно, это он может, но где нужно употребить характер, дать отпор наглецу и нахалу, там он конфузится и падает духом. Такие люди, как ваш любезный Алексис, прекрасные люди, но для борьбы они совершенно не годны. Да и вообще ни на что не годны. Наконец показался поезд. Из трубы валил и поднимался над рощей совершенно розовый пар, и два окна в последнем вагоне вдруг блеснули от солнца так ярко, что было больно смотреть. - Чай пить! - сказала Юлия Сергеевна, поднимаясь. Она в последнее время пополнела, и походка у нее была уже дамская, немножко ленивая. - А всё-таки без любви не хорошо, - сказал Ярцев, идя за ней. - Мы всё только говорим и читаем о любви, но сами мало любим, а это, право, не хорошо. - Всё это пустяки, Иван Гаврилыч, - сказала Юлия. - Не в этом счастье. Чай пили в садике, где цвели резеда, левкои, табак и уже распускались ранние шпажники. Ярцев в Кочевой по лицу Юлии Сергеевны видели, что она переживает
{09069}
счастливое время душевного спокойствия и равновесия, что ей ничего не нужно, кроме того, что уже есть, и у них самих становилось на душе покойно, славно. Кто бы что ни сказал, всё выходило кстати и умно. Сосны были прекрасны, пахло смолой чудесно, как никогда раньше, и сливки были очень вкусны, и Саша была умная, хорошая девочка... После чаю Ярцев пел романсы, аккомпанируя себе на рояле, а Юлия и Кочевой сидели молча и слушали, и только Юлия изредка вставала и тихо выходила, чтобы взглянуть на ребенка и на Лиду, которая вот уже два дня лежала вся в жару и ничего не ела. - 'Мой друг, мой нежный друг', - пел Ярцев. - Нет, господа, хоть зарежьте, - сказал он и встряхнул головой, - не понимаю, почему вы против любви! Если б я не был занят пятнадцать часов в сутки, то непременно бы влюбился. Ужинать накрыли на террасе; было тепло и тихо, но Юлия куталась в платок и жаловалась на сырость. Когда потемнело, ей почему-то стало не по себе, она вся вздрагивала и упрашивала гостей посидеть подольше; она угощала их вином и после ужина приказала подать коньяку, чтобы они не уходили. Ей не хотелось оставаться одной с детьми и прислугой. - Мы, дачницы, затеваем здесь спектакль для детей, - сказала она. - Уже всё есть у нас - и театр, и актеры, остановка только за пьесой. Прислали нам десятка два разных пьес, но ни одна не годится. Вот вы любите театр и хорошо знаете историю, - обратилась она к Ярцеву, - напишите-ка нам историческую пьесу. - Что ж, это можно. Гости выпили весь коньяк и собрались уходить. Был уже одиннадцатый час, а по-дачному это поздно. - Как темно, зги не видать! - говорила Юлия, провожая их за ворота. - И не знаю, как вы, господа, дойдете. Но, однако, холодно! Она окуталась плотнее и пошла назад к крыльцу. - А мой Алексей, должно быть, где-нибудь в карты играет! - крикнула она. - Спокойной ночи! После светлых комнат не было ничего видно. Ярцев и Костя ощупью, как слепые, добрались до полотна железной дороги и перешли его. - Ни черта не видать, - сказал Костя басом, останавливаясь,
{09070}
и поглядел на небо. - А звезды-то,
