нервы и какую кровь мы получили в наследство? Ты вот уже почти три года рассуждаешь, как дьячок, говоришь всякий вздор и вот написал - ведь это холопский бред! А я, а я? Посмотри на меня... Ни гибкости, ни смелости, ни сильной воли; я боюсь за каждый свой шаг, точно меня выпорют, я робею перед ничтожествами, идиотами, скотами, стоящими неизмеримо ниже меня умственно и нравственно; я боюсь дворников, швейцаров, городовых, жандармов, я всех боюсь, потому что я родился от затравленной матери, с детства я забит и запуган!.. Мы с тобой хорошо сделаем, если
{09081}
не будем иметь детей. О, если бы дал бог, нами кончился бы этот именитый купеческий род! В кабинет вошла Юлия Сергеевна и села у стола. - Вы о чем-то тут спорили? - сказала она. - Я не помешала? - Нет, сестреночка, - ответил Федор, - разговор у нас принципиальный. Вот ты говоришь: такой-сякой род, - обратился он к брату, - однако же, этот род создал миллионное дело. Это чего-нибудь да стоит! - Велика важность - миллионное дело! Человек без особенного ума, без способностей случайно становится торгашом, потом богачом, торгует изо дня в день, без всякой системы, без цели, не имея даже жадности к деньгам, торгует машинально, и деньги сами идут к нему, а не он к ним. Он всю жизнь сидит у дела и любит его потому только, что может начальствовать над приказчиками, издеваться над покупателями. Он старостой в церкви потому, что там можно начальствовать над певчими и гнуть их в дугу; он попечитель школы потому, что ему нравится сознавать, что учитель - его подчиненный и что он может разыгрывать перед ним начальство. Купец любит не торговать, а начальствовать, и ваш амбар не торговое учреждение, а застенок! Да, для такой торговли, как ваша, нужны приказчики обезличенные, обездоленные, и вы сами приготовляете себе таких, заставляя их с детства кланяться вам в ноги за кусок хлеба, и с детства вы приучаете их к мысли, что вы - их благодетели. Небось вот университетского человека ты в амбар к себе не возьмешь! - Университетские люди для нашего дела не годятся. - Неправда! - крикнул Лаптев. - Ложь! - Извини, мне кажется, ты плюешь в колодезь, из которого пьешь, - сказал Федор и встал. - Наше дело тебе ненавистно, однако же ты пользуешься его доходами. - Ага, договорились! - сказал Лаптев и засмеялся, сердито глядя на брата. - Да, не принадлежи я к вашему именитому роду, будь у меня хоть на грош воли и смелости, я давно бы швырнул от себя эти доходы и пошел бы зарабатывать себе хлеб. Но вы в своем амбаре с детства обезличили меня! Я ваш!
{09082}
Федор взглянул на часы и стал торопливо прощаться. Он поцеловал руку у Юлии и вышел, но, вместо того, чтобы идти в переднюю, прошел в гостиную, потом в спальню. - Я забыл расположение комнат, - сказал он в сильном замешательстве. - Странный дом. Не правда ли, странный дом? Когда он надевал шубу, то был будто ошеломлен, и лицо его выражало боль. Лаптев уже не чувствовал гнева; он испугался и в то же время ему стало жаль Федора, и та теплая; хорошая любовь к брату, которая, казалось, погасла в нем в эти три года, теперь проснулась в его груди, и он почувствовал сильное желание выразить эту любовь. - Ты, Федя, приходи завтра к нам обедать, - сказал он и погладил его по плечу. - Придешь? - Да, да. Но дайте мне воды. Лаптев сам побежал в столовую, взял в буфете, что первое попалось ему под руки, - это была высокая пивная кружка, - налил воды и принес брату. Федор стал жадно пить, но вдруг укусил кружку, послышался скрежет, потом рыдание. Вода полилась на шубу, на сюртук. И Лаптев, никогда раньше не видавший плачущих мужчин, в смущении и испуге стоял и не знал, что делать. Он растерянно смотрел, как Юлия и горничная сняли с Федора шубу и повели его обратно в комнаты, и сам пошел за ними, чувствуя себя виноватым. Юлия уложила Федора и опустилась перед ним на колени. - Это ничего, - утешала она. - Это у вас нервы... - Голубушка, мне так тяжело! - говорил он. - Я несчастлив, несчастлив... но всё время я скрывал, скрывал! Он обнял ее за шею и прошептал ей на ухо: - Я каждую ночь вижу сестру Нину. Она приходит и садится в кресло возле моей постели... Когда час спустя он опять надевал в передней шубу,
