то уже улыбался и ему было совестно горничной. Лаптев поехал проводить его на Пятницкую. - Ты приезжай к нам завтра обедать, - говорил он дорогой, держа его под руку, - а на Пасху поедем вместе за границу. Тебе необходимо проветриться, а то ты совсем закис.
{09083}
- Да, да. Я поеду, я поеду... И сестреночку с собой возьмем. Вернувшись домой, Лаптев застал жену в сильном нервном возбуждении. Происшествие с Федором потрясло ее, и она никак не могла успокоиться. Она не плакала, но была очень бледна и металась в постели и цепко хваталась холодными пальцами за одеяло, за подушку, за руки мужа. Глаза у нее были большие, испуганные. - Не уходи от меня, не уходи, - говорила она мужу. - Скажи, Алеша, отчего я перестала богу молиться? Где моя вера? Ах, зачем вы при мне говорили о религии? Вы смутили меня, ты и твои друзья. Я уже не молюсь. Он клал ей на лоб компрессы, согревал ей руки, поил ее чаем, а она жалась к нему в страхе... К утру она утомилась и уснула, а Лаптев сидел возле и держал ее за руку. Так ему и не удалось уснуть. Целый день потом он чувствовал себя разбитым, тупым, ни о чем не думал и вяло бродил по комнатам. XVI Доктора сказали, что у Федора душевная болезнь. Лаптев не знал, что делается на Пятницкой, а темный амбар, в котором уже не показывались ни старик, ни Федор, производил на него впечатление склепа. Когда жена говорила ему, что ему необходимо каждый день бывать и в амбаре, и на Пятницкой, он или молчал, или же начинал с раздражением говорить о своем детстве, о том, что он не в силах простить отцу своего прошлого, что Пятницкая и амбар ему ненавистны и проч. В одно из воскресений, утром, Юлия сама поехала на Пятницкую. Она застала старика Федора Степаныча в той самой зале, в которой когда-то, по случаю ее приезда, служили молебен. Он в своем парусинковом пиджаке, без галстука, в туфлях, сидел неподвижно в кресле и моргал слепыми глазами. - Это я, ваша невестка, - сказала она, подходя к нему. - Я приехала проведать вас. Он стал тяжко дышать от волнения. Она, тронутая его несчастьем, его одиночеством, поцеловала ему руку,
{09084}
а он ощупал ее лицо и голову и, как бы убедившись, что это она, перекрестил ее. - Спасибо, спасибо, - сказал он. - А я вот глаза потерял и ничего не вижу... Окно чуть-чуть вижу и огонь тоже, а людей и предметы не замечаю. Да, я слепну, Федор заболел, и без хозяйского глаза теперь плохо. Если случится какой беспорядок, то взыскать некому; избалуется народ. А отчего это Федор заболел? От простуды, что ли? А я вот никогда не хворал и никогда не лечился. Никаких я докторов не знал. И старик, по обыкновению, стал хвастать. Между тем прислуга торопливо накрывала в зале на стол и ставила закуски и бутылки с винами. Было поставлено бутылок десять, и одна из них имела вид Эйфелевой башни. Подали полное блюдо горячих пирожков, от которых пахло вареным рисом и рыбой. - Прошу дорогую гостью закусить, - сказал старик. Она взяла его под руку и подвела к столу и налила ему водки. - Я к вам и завтра приеду, - сказала она, - и привезу с собой ваших внучек, Сашу и Лиду. Они будут жалеть и ласкать вас. - Не нужно, не привозите. Они незаконные. - Почему же незаконные? Ведь отец и мать их были повенчаны. - Без моего позволения. Я не благословлял их и знать не хочу. Бог с ними. - Странно вы говорите, Федор Степаныч, - сказала Юлия и вздохнула. - В евангелии сказано: дети должны уважать и бояться своих родителей. - Ничего подобного. В евангелии сказано, что мы должны прощать даже врагам своим. - В нашем деле нельзя прощать. Если будешь всех прощать, то через три года в трубу вылетишь. - Но простить, сказать ласковое, приветливое слово человеку, даже виноватому, - это выше дела, выше богатства! Юлии хотелось смягчить старика, внушить ему чувство жалости, пробудить в нем раскаяние, но всё, что она говорила, он выслушивал только снисходительно, как взрослые слушают детей.
{09085}
- Федор Степаныч, - сказала Юлия решительно, -
