шваль и другую негодную сволочь вывезли. Я ненавижу их и не могу с ними даже говорить, они даже Сталина взяли в свои руки».
В заключительной части письма Хмелевский прочел нотацию своему адресату:
«Мне непонятно, тов. Шкирятов, почему Комиссия Партийного Контроля поступает так мягко в отношении махровой клеветницы и склочницы, какой является не внушающая политического доверия Руденко. До каких пор Руденко безнаказанно будет клеветать на партийные органы и партийных работников, обливать их грязью, высказывать о них везде и всюду свои гнусные, антипартийные суждения? Неужели все это можно оправдать тем, что Руденко вот уже на протяжении 10 лет бомбардирует своими заявлениями Комиссию Партийного Контроля и угрожает покончить самоубийством? Если я не прав, — прошу разъяснить мне».
Впрочем, завершает он письмо «если Вы откажетесь призвать ее к порядку, мы сами ее из партии прогоним»1.
153
Ответа я в делах не нашел, но Анну Николаевну Руденко исключить не разрешили. В феврале 1949 г. ее перевели на работу в университет на кафедру русской литературы. Там она быстро осознала, что попала в окружение безродных космополитов и троцкистов, объявила им войну, «...была высокомерна и груба в обращении с товарищами, нередко оскорбляла их по случаю и без случая». Потом написала письмо в обком, в котором обвинила тех же товарищей «...в тяжких политических преступлениях».
