нельзя, увы. Они действительно уда-рили по рукам.
— У вас точно есть кит? — спросил Планкет безнадежно.
Старый моряк вынул трубку изо рта. Губы его тронула улыбка; Фокси подмигнул.
— Доверься мне, юноша.
Планкет вздрогнул. Худшие его предчувствия начали оправдываться.
— Чертова жестянка, — сказал Фокси, придерживая фуражку, чтобы не сдуло ветром. Словно услышав его слова, газетный автомат дернул железной рукой, повел глазом и заголосил еще громче:
— …вольфа! Обезьяну-убийцу видели в районе порта! Каждого, кто…
Дальше Планкет не услышал. Трамвай накренился и на полной скорости, рассыпая искры, влетел в улочку меж высокими кирпичными домами. В узком ущелье звон стал оглушительным; Планкет видел, как дрожат стекла нижних этажей, в них мелькают огни трамвая — он скользит сквозь занавески, цветочные горшки и иногда сквозь белые измученные лица, точно это рыбы, заглядывающие в стекло батисферы.
Фласк с опаской покосился назад — туда, где остался автоматон.
— Это про Крокуса? — крикнул он.
— Что?!
— Обезьяна-убийца — это ведь Крокус?
Планкет поперхнулся.
— Ну знаешь… Нет никакой обезьяны. Это всего лишь слухи. Прикрытие для полицейских облав.
Эта дурацкая байка о сумасшедшей обезьяне-убийце, сбежавшей из подпольной биомеханической лаборатории, уже навязла в зубах. Всем известно, что никакой обезьяны не существует, и только газеты с бараньим упорством продолжают кричать: «Видели там, видели сям, а здесь свернула шею торговцу фруктами»…
Фласк толкнул механика в плечо. Планкет не откликнулся, думая о своем. Его снова толкнули. Механик посмотрел вперед — и ему стало не до обезьян. Планкет вцепился в поручень, чувствуя, как в животе бултыхается кусок льда.
Трамвай катился под уклон, не снижая хода. Ветер свистел в ушах. Впереди был перекресток, улица пересекала их курс и уходила к океану — закатный свет заполнил ее до краев. Трамвай летел прямо в кроваво-красный квадрат. Свернуть было некуда, дома нависали темными сплошными стенами. В звоне и грохоте они приближались к перекрестку. Впереди выругались, охнула женщина. Фокси невозмутимо сказал:
— Чертов поворот. — И они влетели.
Трамвай ворвался в багровое сияние, будто кашалот, выпрыгнувший из воды и теперь возвращающийся в родную стихию; Планкет зажмурился. Тряхнуло, руку чуть не выдернуло из сустава. Когда механик открыл глаза, вокруг было непривычно тихо — трамвай с мелодичным, едва слышным перезвоном катился по широкой улице. «Ул. Погибших кораблей», прочитал Планкет. Сюда уже достигал шум прибоя, резкие крики чаек резали воздух.
Пахло морем и рыбой.
Скрежет, остановка, потом снова — звон и деловитое качение. За следующим поворотом Планкет увидел морских пехотинцев в белых перчатках, с карабинами. Морпехи были в парадных темно-синих мундирах — и, похоже, порядком мерзли. Командовал патрулем молодой офицер. Он зябко повел плечами и проводил трамвай взглядом. Лицо его бледным строгим пятном осталось позади.
Трамвай докатился до конечной. Планкет спрыгнул и остановился, поджидая остальных. Дальше начинались глухие районы, примыкающие к Стаббовым пристаням.
Дальше надо было идти пешком.
В портовом квартале царила вечная сырость, продуваемая всеми ветрами; прохожие кутались в бушлаты и непромокаемые плащи, поднимали воротники, натягивали пониже матросские шапки, оставляя лишь узкие щели для глаз. Воздух, казалось, состоял из мириадов крошечных капелек. Но ожидание праздника чувствовалось и здесь — висели обмякшие флаги Кетополиса, горели окна и фонари питейных заведений. Играла музыка, слышался женский смех.
Кетополис готовился ко Дню Большой Бойни.
Окончательно стемнело. Выше по улице горел одинокий фонарь — газовый свет, закутанный в пелену тумана, казался грязно-желтым раздувшимся пятном; остальное пространство тонуло в темноте. Очки Планкета затянуло сыростью; мир почти утратил резкость, приобрел вдруг вогнутость и расплывающиеся стены. Планкету чудилось, что он находится внутри огромного стеклянного шара.
Фокси невозмутимо шагал впереди, рассекая темноту своей покачивающейся морской походкой. Трубка была задрана как дымовая труба — сизые клубы вырывались оттуда с искрами; старик казался буксиром, тянущим за собой усталые корабли.
— Я сейчас умру, — простонал Фласк.
— Бывает и хуже, — как мог, утешил товарища Планкет. Словно в ответ на его слова снег усилился, с неба повалили влажные белые хлопья, похожие на пух гагары.
— Что это? — простонал певец.
— Снег, — откликнулся Лампиер, не оборачиваясь. Пыхнул дымком. — Проклятый снег, жареная селезенка.
На его плечах и фуражке начали расти белые сугробики.
— Я так голос потеряю, — пожаловался Фласк в затылок шкипера. Тот не ответил, продолжая шагать.
Наконец, когда боль в ногах стала невыносимой, шкип остановился. Планкет оглянулся. Позади осталась улочка с далеким пятном фонаря; мостовая выглядела пятнистой, как шкура старого кита. Белесые островки быстро темнели, поглощаемые влагой.
Лампиер с треском оторвал доску от забора.
— Здесь, — сказал Фокси. За забором высилась темная громада какого-то здания. Крыша закрывала полнеба, закат окрасил ее по контуру багровой каемкой. Здание казалось монолитным, словно в нем не было ни дверей, ни окон — один тяжелый куб серого камня.
— Паленая медуза, долго вас еще ждать? — прозвучал из лаза раздраженный голос Фокси. Певец торопливо полез следом, обдирая пуговицы на пальто. Что ж, подумал Планкет, вот мы и на месте, и нырнул вслед за компаньоном в гулкую темноту.
Темень оказалась такая, что, того и гляди, переломаешь ноги. Даже на расстоянии руки ничего не разглядеть.
— Вы были капитаном, господин Лампиер? — спросил голос невидимого певца. Уже по одной интонации Планкет понял — Фласк подлизывается.
— Я был коком, господин осел! Каким боком я похож на капитана?
— Ээ… не знаю.
— Вот и я не знаю! — Фокси фыркнул. — Эй, ты, шевели ногами.
