кощунства, а потому, что “я не хочу со-распятья”. Это и есть рай без Бога: я отказываюсь от со?распятия, от подвига во Христе, от распятия плоти со страстьми и похотьми, а наоборот, я собираюсь ее ублажать.
Поэтому конец Есенина предопределён этим актом и никаким больше. Вообще говоря, круг Есенина раннего (дореволюционного) довольно приличный: это Николай Клюев, Городецкий Сергей Митрофанович, Клычков[207] и ещё двое-трое. После революции – это сплошь растрельщики.
Клюев вышел из старой благочестивой старообрядческой семьи и ему было два видения из загробного мира. Одно явление его покойной матери в белом платье и на голове в чём-то похожем на фату, и она обратилась к сыну со строгим укором и с вопросом, – почему же вы по мне панихид не служите?
Вторым видением Клюева было явление Есенина – его тащили два чёрных эфиопа по какой-то бесконечной лестнице в бесконечный низ и он успел крикнуть – Николай, молись обо мне.
Существовал миф, что Есенин в конце жизни сошел с ума, но это не верно. Сергей Есенин умер до политического падения Троцкого (так называемая “платформа 46-ти” – 1926 год). В “Огоньке” был напечатан некролог, написанный Львом Троцким, в котором он написал, что Есенин для нас навсегда останется гражданином Лирики (с большой буквы), то есть как бы страны Лирики.
Настоящая подоплёка личной трагедии Есенина в отвержении Христа, но Которого он вытравить из сердца так и не мог, но и в грехе не покаялся.
У Есенина есть и христианские строки:
Это признание своей вины – это необходимое условие покаяния, но не достаточное: нужна энергия покаяния, нужен порыв, нужна сила для покаяния, потому и повторяют нам священники, что лучше покаяться не на самом последнем издыхании у смертного одра, а всё-таки заранее.
Лекция №11 (№46).
1. Новые “мирные будни” победившей революции. Голод зимы 1918 – 1919 годов в Москве и в Петербурге. Свидетельство Е.И. Замятина: “Пещера”.
2. … И десять лет спустя: осень 1927 года: епископ Вениамин (Федченков) читает (в эмиграции) письма “богомолки из России”.
3. Писательские судьбы:
Вячеслав Иванов; Ф.К. Сологуб (Тетерников).
4. Заключение. Последнее слово Максимилиана Волошина в “России распятой”.
Голод (1918 – 1919 годов) – мирные будни победившей революции. У Булгакова сказано – “велик был год и страшен год 1918-й, от начала же революции – второй” (это в начале романа “Белая гвардия”). В заключение романа опять – “велик был год и страшен год 1918-й, но год 1919-й был его страшней”.
Розанов умер от голода в 1919 году; Блок умер с голода, но позднее, в августе 1921 года. Голод был искусственный: Советская власть особенно не выискивала в это время инакомыслящих, но она начала душить всех в совершенно правильном расчете, что первыми будут вымирать первый эшелон интеллигенции.
В кабачке “Не рыдай” пели частушки по поводу Брестского мира; выпустил послание Тихон, но и Бухарин держал речи против Брестского мира – это никого не интересовало.
В Москве, как и в Петербурге, голод. Вениамин Федченков пишет – “готовили из ржавого кусочка селедки, из картофельной шелухи”. А под Петербургом питались травой.
Великое свидетельство о тех временах и делах оставил Евгений Иванович Замятин, который начал в 1900-х годах как писатель почти английский. Его “Островитяне”, “Ловец человеков” – написаны на русском языке, но проникнуты духом Англии. Замятин является в Россию перед самой революцией, и появляются: “Пещера”; потом “Рассказ о самом главном”; потом пьеса на испанский мотив, но фактически о советской России; и, наконец, советская антиутопия “Мы”.
Рассказ “Пещера” начинается так – “Ледники, пещеры, мамонты”. Воет ветер, идет страшная по земле позёмка, прорывает какие-то пещеры или ходы между домами, “а может быть ветер и есть ледяной рёв какого-нибудь мамонтейшего мамонта”.
Вся “пещера” осуществляется в бывшем городе Петербурге. В Петербурге живут люди, которые стали называться “бывшими”, и эти бывшие люди ютятся в своих бывших квартирах, которые стали непригодными для житья: топить не чем, идет холод. Холод, от которого забиваются в спальни, наворачивая на себя всё теплое, что есть, и в этом холоде надо напоследок выжить и не умереть.
Идет всего лишь 29 октября (ст.ст.), так как церковная память преподобного Авраамия (затворника) и блаженной Марии, племянницы его. (Да и названо в рассказе число 29 октября). Заколочен кабинет, столовая; и буржуйка в спальне, которую топят щепочками, найденными на улице; дров нет, есть нечего.
У мужа и жены (Мартин Мартинович и Маша) остался от прежних времен настоящий чай (заваривают либо морковные стружки, либо липовый цвет). Этот настоящий чай стоит в самой глубине ящика письменного стола. Квартиру снимают и мебель хозяйская – хозяин давно в Париже, но остались, как сказано у Достоевского в “Подростке”, – какие-то всосанные с молоком матери принципы чести и долга. Поэтому ни книг хозяйских, ни мебели хозяйской жечь они не могут, даже умирая от голода и холода. Своего у них только рояль, который они тоже сжечь не могут, так как это – памятник всего былого счастья и все прежней жизни.
И вот у них проклевывается мысль, что у Маши завтра именины, которые, в принципе, - тоже только память прежних времен, так как они не имеют отношения ни к ангелу-хранителю, ни к небесной покровительнице. И недаром они не называют этот день – днем ангела, а только именины (а гость даже – “тезоименитством”).
Маша к этому времени уже лежит и как бы бумажная – как бы сливается с поверхностью кровати. И Маша говорит, что она попробует даже встать, “если ты затопишь с утра” (топили обычно вечером). Муж отправляется с ведром к нижнему соседу (фамилия его Обертышев) за водой, так как водопровод работает только на нижних этажах; наполняет ведро водой и, воспользовавшись тем, что Обертышев не следит за ним, а перед этим получив от него небрежный отказ на его просьбу дать хоть три полена, решает сколько- то поленьев украсть.
И в человеке идет борьба: тот старый, который раньше понимал, что брать нельзя, а новый пещерный своим пещерным инстинктом знает – надо – берет несколько поленьев. Сосед обнаружит пропажу, но на следующий день (сосед считает свои поленья).
Муж затапливает буржуйку на следующий день с утра; жена встает и, пошатываясь, причесывается по- старому, то есть прическа, которая у Чехова называется “собачьи уши” – спереди пробор и волосы зачесаны на уши.
Дальше у них идут воспоминания, о прежнем, еще о прежнем, потом прерываются. В принципе, в рассказе чеховская ситуация – Бога в их душах нет; есть именины, венчание в церкви (всякий другой брак - не официальный), но в жизни нет Христа, Он давно забыт. И не только у таких, а и у других, которые даже к старцам ездят, например, к Алексию Зосимовскому. Одна из таких его “духовных дочерей” взяла яд, помолилась, призвала в молитвах духовного отца и перед портретом матери хотела выпить яд. Когда она дочитывала последнюю молитву, вдруг этот портрет сорвался и разбил склянку с ядом. Она поняла, что происходит чудо, и второй раз уже на самоубийство не пошла. Но у подавляющего большинства не было даже и этого.
