поверишь, даже при том, что нет доказательств расстрела, нет никаких следов ни в документах, ни в статистике, а в Катыни стреляли явно немцы. Все равно каким-то уголком мозга думаешь: «А ведь мог НКВД, мог…»
Зачем советскому правительству польские офицеры? На этот вопрос ответить легко. Уже в 1940 году Берия активно занимался подготовкой к созданию на нашей территории польской армии — естественно, после начала советско-германской войны. Как оно и было, кстати, сделано сразу после ее начала. Но ее созданию препятствовал мощный фактор — семьи этих людей оставались заложниками в руках Гитлера. Как минимум четыре — пять тысяч семей офицеров с отошедших к Германии территорий. Вычислить их, пока не началась война, немцам было легче легкого — по переписке, которая хоть и слабо, но шла в первые месяцы плена. Что бы стало с ними после начала формирования польской армии? С таким обременением не повоюешь…
А нет офицеров — нет и заложников. Семьи уничтоженных злобными большевиками пленных — сами по себе, а формируемая польская армия — сама по себе.
А до кучи к якобы уничтоженным офицерам приписали и тех, чьи близкие находились на советской территории. Заложничество их семьям не грозило — до Казахстана, куда выслали большинство из них, Гитлеру было не дотянуться. Но, во-первых, они поддерживали переписку с оставшимися дома родными, и информация все равно просачивалась и в Польшу. А во-вторых, оставался еще СВБ — пусть он тоже никого не ищет.
На первый взгляд объяснение весьма фантастическое. Когда познакомишься с реальными играми спецслужб, оно кажется уже менее фантастическим — НКВД и не такие операции закручивал. Но, по крайней мере, в нем есть и смысл, и мотив, и логика времени. И оно намного более правдоподобно, чем то, что Сталин с Берией внезапно, ни с того ни с сего решили расстрелять 14 тысяч человек, не заморачиваясь конкретной виной, при этом оставив в живых пленных финнов, бывших польских полицейских и других людей, которые являлись куда большими врагами советской власти. Причем расстреляли их до такой степени тайно, что это не вошло даже в статистику НКВД…
Часть 3
Канкан на костях
Катынское дело становится колоссальной политической бомбой, которая в определенных условиях еще вызовет не одну взрывную волну.
Вы хорошие парни, ребята. Мы знаем, что у вас были успехи, которыми вы имеете право гордиться… Но пройдет время, и вы ахнете — если это будет рассекречено — какую агентуру имели ЦРУ и Госдепартамент у вас наверху.
Итак, фактуру мы знаем. Знаем и то, что «катыней» было множество — в Одессе, Виннице, Львове, Риге, даже в польском городе Бромберге. Но только одна из этих провокаций пережила своих создателей, выросла и дала всходы.
Почему Катынь? В первую очередь потому, что еще в самом начале она попала в заботливые руки польского правительства в изгнании. Этих науськивать не надо, они против «москалей» заключат союз хоть с чертом, так что министры господина Сикорского с большой охотой подхватили геббельсовскую сказку и подняли ее на соседнем шесте, рядом с бодренько реющим флажком с надписью: «оккупация Восточной Польши».
Катынской провокации не дали умереть во младенчестве, как бесславно погибли ее сестрички в Виннице, Одессе, Львове, Прибалтике, не получившие при рождении должного скандала. Потом за ней также ухаживали, хорошо кормили, оберегали от вредителей и улучшали почву.
О почве — разговор особый. Естественно, основой ее послужила «холодная война». Сыграл свою роль и привычный европейский страх перед Россией. Для белого европейца, колонизатора по психологии своей, люди, которые в течение многих веков упорно сопротивляются их великой миссии, «бремени белых», как назвал это Киплинг, страшны, непонятны и способны на все. Тем более после того, как они покусились на
Дерево, выросшее на этой почве, весьма раскидисто и тенисто. Кто-то склонен считать его пальмой, символом примирения, а кто-то — развесистой клюквой, но это уже вопрос веры и политики. И лучше всего, наверное, будет вспомнить данный в 1610 году наказ московскому посольству, отправленному в Польшу: «С поляками о вере не спорить». Что же касается политики, то на долгие годы вперед она определялась Фултонской речью Черчилля, поделившей землю на «мир свободы» и «мир тирании». Свобода — это, конечно, они, а тирания — это, конечно, мы. Дело, естественно, не в ярлыках, а в том, что у них хорошо, у нас — плохо. Если бы в СССР процветала беспредельная демократия, деление было бы какое-нибудь иное: например, анархия, власть толпы (у нас), закон и порядок (у них).
Есть по этому поводу хороший анекдот. Марья Ивановна делится с подругой своими семейными новостями. «Дочка у меня так хорошо вышла замуж, так хорошо! Муж ее на руках носит, кофе в постель подает». «А сын?» «Ой, и не говори! Такая ему стерва досталась. На руках себя таскать заставляет, кофе в постель ей, б… подавай!»
В разборках такого уровня все аргументы хороши. Если надо доказать, что невестка — проститутка, сделать это нетрудно. Ах, она в театр пошла? Знаем мы эти театры, туда ходют, чтобы с любовниками видеться. Ах, не ходила? Дома целыми днями сидит? То-то, что сидит: муж на работу, а любовник шасть в дверь! Потому что приличные женщины частную собственность не национализируют… тьфу, опять смешались пласты повествования, кофе в постель не требуют. А те, которые не национализируют — это приличные государства. Прямая обязанность приличного государства, если к нему приближается некто под американским флагом, лечь на спину и расслабиться, принимая в себя демократию. А ежели не ложится, то это, стало быть, кофе в постель… тьфу, тирания, вот!
А что, не так, что ли?
Ну, а раз мы — хорошие, а они — плохие, то ведь это аксиома, что вор должен сидеть в тюрьме, и мировому сообществу совершенно безразлично, как именно его туда засадят. Вот и подкидывают нам Катынь, как капитан Жеглов — кошелек в карман. С той разницей, что Жеглов все же видел, как Кирпич сумку резал, а тут подход проще: «Ну не нравится он мне, а я в погонах!»
Такие дела.
Глава 14
Странный патриотизм генерала Андерса
