анекдотов рассказанных им самим. 'Был на борту один старый священник, отец Гедеон, который обеспечивал духовное утешение членам команды. Но его слабостью была чрезмерная страсть к бутылке. Однажды Толстой присоединился к нему в попойке, которая завершилась тем, что громко храпящий священник оказался распростертым на спине. И тогда Толстой принялся прикреплять бороду старика к палубе с помощью большого куска сургуча, припечатав его капитанской печатью, которую украл из каюты. Когда бедный священник проснулся, Толстой предупредил его быть осторожнее, чтобы не повредить важной печати с официальным двуглавым орлом, - во избежание совершения государственной измены. В конце концов, бороду пришлось остричь и оставить припечатанной к палубе'. Трудно представить такое на небольшом пространстве палубы в любое время полной матросов. Кроме того судового священника на 'Москве' звали о.Прокопий, а иеромонах Гедеон плыл на 'Иркутске'.
Или другая история. 'Федор Толстой взял с собой в путешествие обезьяну, о которой впоследствии его двоюродная племянница писала: 'Орангутанг, умный, ловкий и переимчивый, как человек'. Он обожал своего любимца чрезмерно, позднее даже утверждалось, что животное якобы стало одной из его бесчисленных любовниц. Но даже если и не так, обезьяна, конечно, была в высшей степени смышленой и активной. Однажды, когда Крузенштерн был на берегу, предположительно на Гаваях, Толстой и его обезьяна прокрались в капитанскую каюту. Там легкомысленный молодой дворянин вытащил груду капитанских дневников и других бумаг, положил их на стол и поместил сверху чистый лист. Этот последний он начал пачкать и марать чернилами, затем свернул и убрал к себе в карман. Обезьяна внимательно наблюдала, а когда граф покинул каюту, принялась за оставшиеся бумаги. Когда Крузенштерн вернулся, он обнаружил, что его необычный посетитель испортил большую часть его ценных записей. За это Крузенштерн высадил Толстого на какой-то малоизвестный остров. Для того чтобы предотвратить какое бы то ни было сопротивление со стороны непокорного графа, была предпринята хитрость. Вся команда корабля высадилась на пустынном пространстве береговой линии, когда вдруг неожиданно был дан сигнал к возвращению. Толстой ушел гулять со своей подругой обезьяной и вынужден был наблюдать, как корабль отплывает без него. Он приподнял шляпу и поклонился с нарочитой вежливостью удаляющемуся Крузенштерну, затем начал готовиться к своему новому существованию. На берегу ему был оставлен запас пищи.
Толстой нашел дорогу к другому острову, где и жил долгие месяцы в глухих дебрях, сблизившись с аборигенами Тлинкита и ведя их образ жизни. Он утверждал потом, что они пытались уговорить его стать их царем, возможно, им повезло, что он не принял предложения. Он сопровождал охотников племени в их походах и стал таким же знатоком гарпуна и лука, каким был в отношении рапиры или сабли. Трудно поверить, чтобы он вел жизнь полного воздержания, хотя тлинкитским женщинам и недоставало привлекательности их сестер с Сандвичевых островов: главным украшением для них служила кость, продетая сквозь нижнюю губу. И по-прежнему все это время существовала обезьяна - если он не съел ее, как потом при случае заявил (но отрицал это в разговоре с другим знакомым). Однажды он был захвачен враждебным племенем, которое хотело принести его в жертву своему идолу через съедение. В то время, как он, связанный, ждал начала трапезы, пронзительный крик объявил о появлении конкурирующего племени. Толстой оставался небеспристрастным наблюдателем последовавшей кровавой схватки. К счастью, новоприбывшие одержали победу, впрочем, неприятности графа на этом не кончились, поскольку он обнаружил, что теперь сам стал объектом поклонения, идолом по причине 'своих красивых белых ног'* (2)'
Про легендарную же толстовскую обезьяну чего только не рассказывали! Что она была слишком близка ему, что Крузенштерн приказал бросить ее в море за то, что она испортила его бумаги, что Толстой то взял с собой на остров и съел ее, а если не съел, жил с ней как с женщиной, что когда он покидал остров на катере того корабля, который его брал с острова, обезьяна из преданности поплыла за катером и он упросил матросов взять вместе с ним 'его жену' и т.д. Сколько в этих вымыслах правды, едва ли может быть выяснено. Достоверно только, что Толстой из всего этого списка отрицал лишь то, что съел свою обезьяну.
Единственный официальный документ описывающий когда и как Толстой покинул 'Москву', отчет Крузенштерна, сообщает лишь, что в свите посланника произошли 'незначительные перемены: Поручик гвардии Его Императорского Величества граф Толстой, живописец Академии Семен Курляндцев и кандидат медицины Брыкин оставили корабль и отправились в Петербург сухим путем'. Полная история была куда сложнее и запутаннее.
Курляндцев и Брыкин действительно вместе с камчатским комендантом генералом Петром Ивановичем Кошелевым перебрались в Нижнекамчатск, а оттуда, через Охотск и Иркутск, вернулись в С.Петербург. А никем не замеченый в Петропавловске граф Толстой куда-то исчезает почти на три года.
Из сопоставления вышеприведенных рассказов с описаниями плаваний Крузенштерна можно сделать следующие выводы: во-первых, Федор Иванович покинул 'Москву' не добровольно, а был удален с нее, во- вторых, он побывал в русских американских колониях и, в-третьих, он, вероятно, был высажен не в Камчатке. Если, однако, он был высажен на остров, то этот остров мог находиться лишь в Гавайском королевстве. Сие следует из того, что согласно судовому журналу, Крузенштерн проплыл безостановочно от Российских до Сандвичевых островов, а оттуда, также без остановки- в Камчатку. Пробыв в Камчатке до 6-го сентября, оттуда пошел не в американские колонии, а в Японию; в американских же колониях он был гораздо позднее. Из этого, казалось бы, следует, что Толстой был высажен в Камчатке; но почему же тогда почти во всех воспоминаниях о Толстом говорится, что он был высажен на остров? Чтобы примирить все эти противоречия оказалось достаточно оторваться на минутку от общепризнанных источников, мемуаров современников, и обратиться к документам РАК.
Забудем на время те, рассказанные самим Фёдором Ивановичем анекдоты, что гуляли по петербургским салонам в начале века. И постараемся найти реальные факты о его кругосветном путешествии и робинзонаде. Несомненно противостояние Толстого Крузенштерну. Более того, он враждовал со всеми офицерами 'Москвы'. Достаточно вспомнить о дуэли, произошедшей у берегов Бразилии, в виду города Ностера-Сенеро-дель-Дестеро. Здесь 'Москва' пять недель простояли на якоре.
'Один из самых прославленных дуэлистов граф Толстой, поссорившись с морским офицером, послал тому вызов на дуэль, который был отклонен под тем предлогом, что граф слишком ловок в использовании оружия. Тогда Толстой предложил драться на пистолетах - лицом к лицу, но и это моряк отклонил, настаивая на поединке в соответствии с тем, что он назвал морским способом. Способ этот заключался в том, что противники, схватившись друг с другом, прыгают в воду, победа же присуждается тому, кому удастся не утонуть. Теперь, в свою очередь, граф отказался от предложения, сославшись на неумение плавать, в ответ на что противник обвинил его в трусости. Тут вдруг граф рванулся к нему и, схватив, бросился вместе с ним в море. Их обоих, впрочем, вытащили из воды, но морской офицер получил некоторые травмы и захлебнулся'.
Действительности, неупомянутый по имени офицер, лейтенант Ромберг, после той дуэли провёл в постели несколько дней. В дальнейшем моряки опасались задевать Федора Ивановича и следующий инцидент произошёл уже на острове Нукагива. В тот раз граф бросился с кулаками на капитан-лейтенанта Крузенштерна, был скручен и посажен под домашний арест. Но и сидя под замком в своей каюте Толстой всячески возмущал матросов, обвиняя капитана в бунте против императора.
Следует заметить, что эти эскапады происходили в момент обострения противостояния Резанов- Крузенштерн. Граф явно поддерживал своего начальника, а офицеры, после бразильской морской дуэли его побаивались. И до них дошли слухи о том, как Толстой вызвал на дуэль своего командира, полковника Дизена, а когда тот отказался запросто надавал тому оплеух и всё же вынудил стреляться.*(3)
Было ясно, что критическая ситуация требует какого-то разрешения. Крузенштерн за предыдущие проступки уже сажал Толстого под арест; теперь он вынужден был дать ему более серьезное предостережение:
'Вы играете в опасную игру, граф, не забывайте, что я пользуюсь абсолютной властью на корабле. Если вы не измените ваших привычек, я буду вынужден выбросить вас в море'.
'И что с того? - спокойно ответил Толстой. - Море - не менее приятное место, чтобы быть в нем похороненным, чем земля'. Он не мог заставить себя прекратить проповедовать матросам идеи бунта, и
