вообще стала чувствовать себя плохо. Здоровяк Миямура и тот жаловался на слабость и усталость, поэтому, не будь я беременна, мы бы непременно выехали куда-нибудь на море, а то и съездили в Швейцарию или Германию, во всяком случае так планировал Миямура. Теперь же, озабоченный моим состоянием, он совершенно с ног сбился, подыскивая для меня какое-нибудь местечко за городом, куда не надо было бы долго трястись на поезде. К счастью, у Бернштейна была большая вилла к югу от Парижа, всего в часе езды от города, и он пригласил нас к себе, заявив, что в их загородном доме летом всегда собирается много друзей и они очень весело проводят время. Так вот и получилось, что мы уехали на лето в небольшую захолустную деревушку, раскинувшуюся вдоль тракта, ведущего в Тур. Из Парижа мы выехали второго июля. Вилла стояла под большим холмом на берегу светлой чистой речушки, повсюду цвели белые дикие хризантемы, которые называются здесь 'кокелико'. Сам холм, поросший липами, был для обитателей виллы чем-то вроде сада. Пройдя по липовой аллее, можно было выйти в деревню, расположенную по другую сторону холма. Деревня состояла из десятка крестьянских домов, разбросанных вокруг церквушки со старинной колокольней, за домами виднелись поля и пастбища. Колосья пшеницы уже налились, а по зелёным пастбищам бродили стада овец и коров.
Мне французская провинция была в диковинку, и в первые дни после приезда я охотно бродила с Миямурой по окрестностям, но не прошло и недели, как всё здесь стало меня раздражать.
То ли потому, что Бернштейн был евреем, то ли ещё по какой причине, но его друзья все как один были немного чудаковаты. Кроме нас, в доме жили ещё четыре семьи, все они говорили по-французски, но больше я ничего о них не знала. Откуда они приехали? Чем занимаются? Все они говорили, что главное в их жизни — искусство, были очень веселы и общительны, но, к сожалению, донельзя распущены в быту. Я бы ещё понимала, будь они художниками, поэтами или музыкантами, но никто из них не имел определённой профессии. Они только говорили, что пишут картины, сочиняют стихи, играют на рояле, а сами целыми днями просто бездельничали, наслаждаясь жизнью. Конечно, это было совершенно не моё дело, но я боялась, что Миямура попадёт под их влияние. Вилла состояла из главного дома и двух флигелей, между которыми был небольшой дворик, но все жили только в двухэтажных флигелях, снаружи напоминавших старинные замки, тогда как в одноэтажном главном доме, предназначенном для совместного времяпрепровождения, находились столовая, гостиная, игровая комната, а также библиотека и мастерская. Здесь же стояли два рояля.
Во время обедов и ужинов разгорались настоящие дискуссии, обсуждались политические события, экономика и искусство. После ужина одни музицировали, другие предпочитали карты или маджонг. Мне хотелось, чтобы Миямура держался от всего этого подальше, но он принимал участие во всех дебатах. И не отказывался, если его приглашали сыграть в карты или маджонг. До меня же ему и дела не было.
Разумеется, я огорчалась, лишившись общества мужа и вынужденная всё время проводить с детьми. В доме было несколько детей от восьми до шестнадцати лет, родители не обращали на них никакого внимания, и когда они принимали меня в свою дружную компанию, я могла по крайней мере практиковаться во французском, но мне было неприятно, что взрослые явно игнорируют меня, обращаясь со мной как с ребёнком, поэтому я сердилась на Миямуру и то и дело уходила к себе во флигель. Комната, в которой я жила, манерно называлась 'Красная комната', мне объяснили, что это название заимствовано из знаменитого романа североевропейского писателя Стриндберга. И обои на стенах, и потолок — всё было в красных тонах, ковёр тоже был красным, эта нарочитость раздражала меня, казалась проявлением дурного вкуса. Кроме того, когда я одна уходила во флигель, оставляя Миямуру в главном доме, то, увлечённый беседой и играми, он, совершенно не считаясь со мной и моими желаниями, возвращался очень поздно, и я слышала, как в коридоре он пересмеивается с дамами, желая им спокойной ночи.
Я постоянно дулась на Миямуру и надоедала ему своими упрёками, но он только сердился и оправдывался тем, что для приобретения жизненного опыта полезно общение со всякими людьми. Может быть, это и так, но, по-моему, в жизни этих людей трудно было отыскать что-нибудь поучительное. С их уст не сходили громкие слова о жизни и об искусстве, но по-настоящему их интересовали только биржевые новости, и даже женщины становились сами не свои, когда поднимались в цене акции Суэца или дешевели акции Стиля. Более того, кому-то пришло в голову, что по дороге перед воротами виллы очень интенсивное движение, поэтому решено было соорудить там маленькое кафе и торговать молоком, кофе, булочками и фруктами. После этого я вообще перестала понимать что-либо в их безалаберной, сосредоточенной на одних удовольствиях жизни, и даже у Миямуры, похоже, возникли какие-то сомнения.
Всё это доставляло мне немало неприятных минут, и в конце концов, вспомнив, что мой учитель французского проводит лето где-то в Компьенском лесу, я тайком от мужа отправила ему письмо, в котором интересовалась, нет ли поблизости приличного отеля, где можно было бы поселиться. Ответ пришёл через три дня после праздника взятия Бастилии. Учитель писал, что совсем рядом с лесом есть тихий отель, и когда он пошёл туда, чтобы навести справки, ему сказали, что коль скоро речь идёт о японцах, их с удовольствием примут, хотя все комнаты забронированы заранее.
Я тут же решила как можно быстрее переехать в Компьень, тем более что недавно, как раз в День взятия Бастилии, произошла довольно неприятная история.
Случилось же вот что. В день национального праздника все обитатели виллы отправились в ближайший городок, чтобы посмотреть, как справляют этот праздник в провинции.
Это был совсем маленький городок, с населением в несколько тысяч человек, но в тот вечер на площади перед зданием мэрии была такая толкучка, словно там собрались все жители города. Вокруг развевались государственные флаги, у фонтана громко и не очень стройно играл духовой оркестр, а взрослые и дети плясали, словно охваченные каким-то безумием. Чета Бернштейнов, а за ней и все остальные тут же смешались с толпой и стали весело отплясывать. Миямура предложил и мне присоединиться к танцующим, чем немало меня удивил. Дело даже не в том, что я не умела танцевать, меня поразила абсурдность самого предложения, и я не нашлась, что ответить. Он настаивал, говорил, что, независимо от того, умеем ли мы танцевать или нет, лучше взяться за руки и делать вид, будто мы танцуем. Дескать, если не попробовать самому, то никогда не поймёшь, что эти люди ощущают. Мне стало скучно, и, сославшись на усталость, я прошла в близлежащее кафе, решив немного отдохнуть на веранде. Миямура присоединился ко мне. На веранде уставшие от танцев люди пили содовую или пиво. Через некоторое время появились разгорячённые супруги Марукки, тоже жившие на вилле, и неожиданно Мадлен пригласила Миямуру танцевать. Я думала, он откажется, но он с удовольствием согласился. Мадлен взяла его под руку, и, выйдя на площадь, они тут же смешались с толпой. Я была поражена, увидев, как прекрасно он танцует. Мадлен было около тридцати, а её мужу уже около шестидесяти, он говорил мне комплименты, тяжело дыша, отчего его седая борода шевелилась. Рассеянно отвечая мсье Марукки, я всё время искала взглядом в толпе своего мужа, которого у меня так неожиданно похитили. Теперь-то я понимаю, что мне надо было самой взять под руку Миямуру и пойти с ним танцевать. Да, я не умела, но можно ведь было и поучиться. Нехорошо дуться и ревновать, отказываясь веселиться вместе со всеми.
Когда Миямура с Мадлен вернулись на веранду, я тут же потребовала, чтобы мы немедленно ушли. Муж как будто растерялся, но, сказав:
— Жена устала, разрешите нам откланяться, — вежливо простился с Мадлен, что мне тоже совсем не понравилось.
Он предложил вернуться пешком, дескать, вечер такой хороший, светит луна и пыли совсем нет, но я настояла на своём, заявив, что хочу вернуться на автомобиле. Ничего похожего на такси в этом провинциальном городке не было, нам предложили пойти поискать гараж, но там тоже никого не оказалось, все ушли на праздник. Тогда муж позвонил на виллу и попросил, чтобы за нами прислали автомобиль. Вечер выдался прохладный, к тому же я вовсе не так уж устала и вполне могла дойти пешком, теперь мне и самой непонятно, почему я так настойчиво требовала автомобиль. Только для того чтобы сорвать на Миямуре свою досаду, другого объяснения я найти не могу. Жена хозяина гаража, пожалев нас, разыскала мужа, и нам дали автомобиль, но даже уже сидя в нём, я продолжала злиться, я готова была тут же немедленно возвратиться в Париж.
На третий день после этого случая пришёл ответ от моего учителя из Компьеня, я тут же отправила телеграмму, прося забронировать нам номер, и на следующее утро мы уехали. Я твёрдо решила уехать и, даже если бы Миямура воспротивился, уехала бы одна. Мне и в голову не пришло, что своим поведением я ставлю мужа в неловкое положение.
