Когда вступил Шапур в предел своих владений,В них множество воздвиг прославленных строений.Та крепость в Дизакне?, чья слава немала,Шапуром, говорят, построена была.И одаряет вновь всей радостью ХосроваБлагожелательство небесного покрова.Свершенья, молодость и царство, — лучших узВовек не видел мир, чем их тройной союз.И дня без лютни нет, и ночи нет без кубка…Всё в мирных днях забыть, — нет правильней поступка.Лишь радости вкушай, в них так приятен вкус —И огорчений злых забудешь ты укус.Он пил, дарил миры, он радовал народы.И в наслаждениях текли за годом годы.Когда ж прошли года и духом он прозрел,То устыдился он всех дерзновенных дел.И белый волос встал у щек нежданным стражем;«О молодость, прощай!» — его увидев, скажем.Быть в мире иль не быть? Граница — волосок.И волосок — седой. И час твой — недалек.Для взора смертного все чернотой одето,—Но только до зари, до вспыхнувшего света.Мы греемся в саду, пока снежинок ройНе ляжет на листву сребристой камфорой.Постигни молодость! Она — пыланье страсти.Весь мир, вкушая страсть, в ее всесильной власти.Но седовласый рок возьмет права, и онТвою изгонит страсть. Таков его закон.«Как быть? — у старика спросил красавчик с жаром.—Ведь милая сбежит, когда я буду старым».И отвечал старик, уже вкушавший тишь:«Друг, в старости ты сам от милой убежишь».Коль ртуть на голове, — она бежит от мира,Бежит от серебра напрасного кумира.От мрака локонов печаль умчится вдаль.Черноволосых взор, — пугает он печаль.Войска тоски бегут перед тобой, нубиец.Ведь, только радуясь, живет любой нубиец.Окраска черная глазам на пользу: рьянИ радостен, юнец стремится в Индостан.Все понял царь, и внял он белому жасмину.Он в юных днях — как я — постиг свою кончину.[243]Хотя Хосров сдержал любой бы свой обет,Но мир обманывал, и царь страшился бед.То на златой доске он в нард играл, то бегомШебдиза тешился, былым отдавшись негам.То он Барбеда звал, то слушал водомет,То обнимал Ширин, как бы вкушая мед.Ширин и царский трон, Барбед и бег Шебдиза,—Излюбленный предел всех радостей Парвиза.
