Пей сладкий кубок мой, пребудь в истоме сладкой. Ты сладостно забудь все в мире, кроме Сладкой». В словах, являющих величие и честь, Ширин потайную царю послала весть: «Не прикасайся ты сегодня ночью к чаше: Два опьянения не входят в сердце наше. Что яство для людей, чей ум затмит вино? Поймет ли — солоно ль, не солоно ль оно. Хмельной, найдя все то, к чему стремился страстно, Промолвит: «Я был пьян, все бывшее — неясно». И те, что во хмелю откроют свой замок, Потом бранят воров, и все им невдомек». По нраву эта весть пришлась владыке мира. «Исполню, — молвил он, — веления кумира». Но пьют в веселый день!.. Будь сломлена печать! Себя на празднике не надо огорчать! Пел снова Некиса?, бренчал бербет Барбеда,— Звенела над Зухре их нежная победа. То, полный сладости, пел мелодичный руд: «Пусть длятся радости, пусть чаши все берут!», То кубок прозвенит, сверкая пред Барбедом: «Всегда удачи свет тебе да будет ведом!» И в сладостных мечтах о сладостной Ширин Хосров испробовал немало терпких вин. И промежутки царь все делает короче Меж кубками. И вот проходит четверть ночи. Когда же должен был, почтителен и тих, К невесте царственной проследовать жених,— Его, лежащего без памяти и речи, К ней понесли рабы, подняв к себе на плечи. И вот глядит Ширин: безвольный, допьяна Царь упоен вином. Себя укрыв, она Тому, кто, все забыв, лежит, как бы сраженный, Другую милую отдаст сегодня в жены. Она схитрила, что ж, — ты так же поступай С тем, кто придет к тебе, упившись через край. Из рода матери всегда жила при Сладкой Старуха. Словно волк была она повадкой. И с чем ее сравнить? О, диво! О, краса! Скажу: как старая была она лиса, Две груди старая, как бурдюки, носила. От плеч ушла краса, колен исчезла сила. Как лук изогнутый, была искривлена, С шагренью схожая, шершавая спина. Ханзол, несущий смерть! Кто глянул бы некосо На щеки, — в волосках два колющих кокода. Ширин, надев наряд на это существо, Послала дряхлую к Парвизу для того, Чтоб знать, насколько царь повержен в хмель могучий, И сможет ли луну он отличить от тучи.
