Она — как блеск воды на трепетном огне. Тропа узка, как бровь; как у прекрасной косы, И небеса черны, и горные откосы. И на крутой тропе, стегая жеребца, На помощь в этой тьме звала она творца. Но глушь и трудный путь Гульгуну — не препона, И он помчал Ширин быстрее небосклона. Одеждою слуги свою стянувши грудь, Она Шебдизу вслед направила свой путь. И вот сквозь гулкий гром, сквозь громозвучный топот Порой был слышен плач, порой был слышен ропот, И взор вперяла в тьму Луна прекрасных луп… К шатрам охотничьим примчал ее Гульгун. Военачальники уснули; тишь; и даже У царского шатра нет переклички стражи. Все, словно опиум, впивая лунный свет, В курильне ночи спят. Нигде движенья нет. И смущена Ширин: к царевому порогу Она приблизилась, да в ком найдет помогу? Но из-за полога Хосровова шатра Шапур глядит, — что там? Не света ли игра? Лишь миг тому назад, охваченный истомой Сиянья лунного, царь был окован дремой. И, слугам не сказав, туда, где встал Гульгун, Шапур идет взглянуть, кого примчал скакун. Он молвил всаднику: «Как призрак, ты прекрасен, Но если ты не тень, то твой приезд опасен: Тут и с напавших львов кичливость мы собьем. Заползшая змея тут станет муравьем». Но отступил Шапур пред этим нежным дивом, Смущен его лицом и действием учтивым: Ширин художника узнала; отняла Сапожки от стремян и спрыгнула с седла. Лик разглядел Шапур; длань поднял он к кулаху И вскинул ввысь кулах, а лбом склонился к праху. И молвил он: «Луна! Всем страждущим глазам Прах из-под ног твоих — целительный бальзам». Ответила Ширин словам его достойным Со взглядом ласковым, для женщины пристойным. И за руку она взяла его, и он Услышал все и был не очень удивлен. Услышал он о том, что слезные потоки Стыда, раскаянья ей обжигают щеки, Что речь ее с царем была дерзка и зла, Что недостойные слова произнесла, Что лишь умчался царь, — укоры зазвучали В ее душе и дух попал в силок печали. И говорит она: «Меня объяла тьма, И не внимала я велениям ума.
