Как жаден был мой пыл, как был напрасен он! И вот, отверженный, рассудка я лишен. Не слушала она; крутилась непогода; И речь моя текла как будто больше года. Мне в тьме полуночной свечи не принесла. Бальзама мне от ран в ночи не принесла. Хоть встретить Сладкую для каждого отрада, Хоть сладостна Ширин, — мне новых встреч не надо! Ведь встреча всех обид мне не искупит, нет! Ведь с горьким вкусом хлеб никто не купит, нет! Быть под ногой слона, быть мертвым на кладбище Отрадней, чем просить у злого скряги пищи. Быть лучше под водой, быть рыбой, чем свои Моления нести в пристанище змеи. Отрадней землю рыть. Да! Лишь не довелось бы В дом недостойного свои направить просьбы! Жемчужин чистых блеск не в чистых ли морях? Кто роет черный прах, — найдет лишь черный прах. Покинь пустую копь! Иль, чтоб душа угасла, Мне быть светильником, в котором нету масла?! Жизнь стоит ли вручать той прихотливой, той Лукавой, для кого она лишь звук пустой? Клянусь, еще таит подлунная долина С павлином равную подругу для павлина». Шапур убеждает Хосрова, что все поведение Ширин — лишь обычный женский каприз. Она еще сама придет к шаху. Следует подождать.
Ширин сожалеет об отъезде Хосрова
Тот, ветхий днями, муж, что положил начало Рассказа, — продолжал. И вот что зазвучало: Жестокосердая, прогнавшая царя, Себя бьет камнем в грудь, раскаяньем горя. Она корит себя, и что ни слово — слезы. И снова все текут, текут все снова слезы. Как птица сбитая, металась и не раз На землю падала, закрыв нарциссы глаз. Клеймя свой гордый дух, рыдала, — в то же время Бия ладонями и грудь свою, и темя. И вздохами ее был воздух обожжен. Земля столь горьких слез не видела у жен. Нет силы, чтоб сдержать порывы горькой страсти, Чтоб сердце усмирить, нет во вселенной власти. Когда ж душа ее вконец изнемогла, Стыда тяжелого ее объяла мгла. И вот подпружен конь — Гульгун ее прекрасный. Душа ее в крови, и конь кроваво-красный. На рыжеогненном и взвихренном коне
