Пять поэм

Всезрящим разумом, душою огневой,

Предвечным куполом, высоким, бирюзовым,
Истоком пламени и солнцем вечно новым,

Всей райской красотой, всей прелестью небес,
И каждой буквою всех, всех земных словес,

Тем поклялась живым, кто будет жить вовеки,
И тем взирающим, кто не опустит веки,

Тем щедрым богачом, кто всю насытил тварь,
Все души возрастил и всем живущим — царь:

«Всевластный шах! Сдержу я слово обещанья:
Я для тебя ничто — до нашего венчанья!»

И отвратила лик, исполненный огня,
Уже добытый клад рукою отстраня.

Возвращение Хосрова от замка Ширин

Уж солнце, как газель хотанскую, уводит
Веревка мрака в ночь — и вот на небосводе

Газелей маленьких за рядом вьется ряд,—
То звезды на лугу полуночном горят.

Царь, что газель, в чью грудь стрела вошла глубоко,
Внял яростным словам Ширин газелеокой.

И хлопья снежные помчались в мрак ночной,
И капельки дождя[238] мелькали, как весной.

От горести гора слезливой стала глиной.
И сердце ежилось, бредя ночной долиной.

Снег, словно серебро, пронзал окрестный мрак;
И на Шебдиза пал серебряный чепрак.

Звучал упреками Хосрова громкий голос,
Черноволосую не тронув ни на волос!

Как долго он молил, как жарко! Для чего?
Сто слов, — да не годны! Все! Все до одного!

Молил он и вздыхал — был словно пьян — все глубже.
Вонзались стрелы в грудь — о, сколько ран! — все глубже.

И вот еще текла в своем ненастье ночь,
А царь, нахмурившись, от врат поехал прочь.

То он к Шебдизу ник, то, будто от недуга
Очнувшись, все хлестал и торопил он друга.

Он оборачивал лицо свое к Ширин,
Но ехал, ехал прочь. Он был один! Один!

И ночи больше нет, — ее распалась риза,
Но нет и сильных рук, чтоб направлять Шебдиза.

Царь воздыханья вез, как путевой припас;
Он гроздья жемчуга на розы лил из глаз.

«Когда бы встретил я, — так восклицал он в горе,—
Колодезь путевой, иль встретил бы я взгорье,

Я спешился бы здесь, и я б не горевал,
Навеки близ Ширин раскинувши привал».

То вскинет руки царь, то у него нет мочи