Пять поэм

Нет фарра, сана в нем. В нем только смрад пожара.
Он на фарсанг бежит от сана и от фарра.

Он дым, всклубившийся из моего огня.
И, мною порожден, бежит он от меня.

Я голову в венце вознес над целым светом,
Но, коль наследник он, — какая польза в этом?

Не любит он Ширин, сестер не любит он.
И, глядя на меня, он злобой омрачен.

Что красота ему! Он что осел: закрыто
Ослу прекрасное. Ему милей корыто.

Змееныш мной рожден, так, стало быть, и я
(Наверно, думает мой «славный» сын) — змея.

Чтоб сделаться плодом, цветок возник не каждый.
И сладость сахара сокрыл тростник не каждый.

В былом отцеубийц немало я найду.
Железо — из руды и все же бьет руду.

И множество чужих, с врожденным чувством чести,
Нам ближе, чем родня, исполненная лести».

«О прозорливый шах! — сказал Бузург-Умид.—
Твой ум — познать и свет и тьму себя стремит.

Пускай твоя душа в нем злое примечала,
Но сущности твоей в нем кроются начала.

Ты с сыном не враждуй, на нем твоя печать.
От кровной связи кровь не надо отлучать.

Ты благ — и сын твой благ. Ведь схож бывает точно
С чесночной долькою весь корешок чесночный.

Когда кроят парчу, владыка, то к чему
Обрезки отвергать? — Берут их на кайму.

Пускай строптив твой сын, забудь свои невзгоды.
Строптивость не страшна, — ее смиряют годы.

Он юн. Но буйных дней промчится череда,—
От буйства в старости не станет и следа».

Хосров уединяется в храм огня Шируйе заключает его в темницу

Решает царь Хосров, уже усталый телом,
Что должен храм огня быть царственным пределом,

Что суеты мирской забыть он должен след
И лишь огню служить, как праведный мобед.

И в храм ушел Хосров, земному чуждый долу.
И прыгнул Шируйе, как лев, к его престолу.

Ликует Львенок, пьет, — сильна его рука,
Но все ж за шахом он следит исподтишка.

И вот отвергшему житейские обузы
Он мрак темничный дал, дал не свободу — узы.

Он злобствовал; блестел зубов его оскал.
И лишь одну Ширин к царю он допускал.

Но говорил Хосров: «Я пью живую воду: