Мышь веревку этой связки перегрызла вмиг. На землю упала связка; раскатясь кругом, Загремели тыквы, словно барабанный гром, Будто грянул отступленья грозный барабан. На ноги вскочил хозяин, страхом обуян. С грохотом вторая связка наземь сорвалась — И опять газель от барса вихрем унеслась. А хозяин думал: «Стража в барабаны бьет, Мухтасиб, стуча в литавры, с гирями идет…» Бросив туфли, он в смятенье — тоже наутек. Где бы спрятаться, искал он в чаще уголок. Задыхаясь от испуга, трепеща, бледна, К двум подругам прибежала бедная луна. Время некое молчала; дух перевела, В руки чанг взяла, завесу тайны подняла. Так запела: «Я слыхала, смущена душой, Что влюбленный повстречался с девой молодой. Он желанного добиться от нее хотел, Знойною объят любовью, жаром изомлел. К сердцу юную турчанку он хотел прижать,— Жаждет кипарис весною лилию лобзать. К сладостным гранатам устремился он, И под лиственною сенью с ней укрылся он; Чтоб жемчужницей, хранящей жемчуг, овладеть, Чтоб сокровищницы тайной дверцу отпереть. Иву красную прозрачной кровью оросить, И халву на чистом блюде с сахаром смесить, Вдруг внезапная тревога, грохот, стук и гром… Облетел цветник в осеннем ветре ледяном. По цветку в тоске остался робкий мотылек, Снова — жаждой истомленный от воды далек. Почему в неверном ладе песню ты ведешь, И когда же строй для чанга правильный найдешь? Только я бы строй с тобою правильный нашла, Как струна с другой струною, петь ты начала!» Только свой напев пропела пери, в тот же миг Быстрый ум ее наперсниц правду всю постиг. Снова обе побежали юношу искать. Чтоб исправить и наладить их дела опять. Пристыжен и перепуган, — где-то под кустом,— С вытянутыми ногами он лежал ничком. Девы ласково беднягу подняли с земли И расспросы осторожно, мягко повели. Он ответил, что ни в чем он тут не виноват, Что холодный адский ветер вторгся, видно, в сад… А наперсницы, воскликнув: «Это ничего!» — Все рассеяли сомненья в сердце у него. Развязали этот узел живо. И — гляди — Ожила опять надежда у него в груди.
