Подошел разрешиться от бремени срок,И мученьям ужасным обрек ее рок.И дитя родилось. И, в глуши умирая,Мать стонала. Тоске ее не было края.«Как с тобой свое горе измерим, о сын?И каким будешь съеден ты зверем, о сын?»Но забыла б она о слезах и о стоне,Если б знала, что сын в божьем вскормится лоне.И что сможет он власти безмерной достичь,И, царя, обрести тьму бесценных добыч.И ушла она в мир, непричастный заботам,А дитяти помог нисходящий к сиротам.Тот ребенок, что был и бессилен и сир,Победил силой мысли все страны, весь мир.Румский царь на охоте стал сразу печален,Увидав бледный прах возле пыльных развалин.И увидел он: к женщине мертвой припав,Тихий никнет младенец меж высохших трав.Молока не нашедший, сосал он свой палец,Иль, в тоске по ушедшей, кусал он свой палец[362].И рабами царя — как о том говорят —Был свершен над усопшей печальный обряд.А ребенка взял на руки царь и, высокоПриподняв, удивлялся жестокости рока.Взял его он с собой, полюбил, воспитал,—И наследником трона сей найденный стал.Но в душе у дихкана жила еще вераВ то, писал он, что Дарий — отец Искендера.Но сличил эту запись дихкана я с той,Что составил приверженец веры святой[363],И открыл, к должной правде пылая любовью,Что к пустому склонялись они баснословью.И постиг я, собрав все известное встарь:Искендера отец — Рума праведный царь.Все напрасное снова отвергнув и снова,Выбирал я меж слов полновесное слово.Повествует проживший столь множество дней,Излагая деянья древнейших царей:Во дворце Филикуса, на царственном пире,Появилась невеста, всех сладостней в мире.Был красив ее шаг и пленителен стан,Бровь — натянутый лук, косы — черный аркан.Словно встал кипарис посреди луговины.Кудри девы — фиалки, ланиты — жасмины.Жарких полдней пылала она горячей…Под покровом ресниц мрело пламя очей.Ароматом кудрей; с их приманкою властной,Переполнился пир, словно амброю страстной.Царь свой взор от нее был не в силах отвлечь,Об одной только дивной была его речь.
