внутренний апокалипсис, однажды и навсегда воспринтый душой как самое интимное обетование и мечта. Русские почвенники были культурные консерваторы, хранители и чтители священного предания, они были живым отрицаниемнигилизма, но они небыли его преодолением, не были потому, что сами были, в сущности, духовно сыты, и никуда не порывались души их, никуда не стремились. Они жили прошлым, если только не в прошлом. Их истина была в том, что прошлое есть настоящее, но настоящее-то неесть только прошлое, но оно есть и будущее и притом не только будущее, которое есть выявление прошлого через настоящее в будущем, т.е. только прошлое, а будущее как новое рождение. 'Се аз творю все новое'. К этому новому рвалась и рвется, его нает душа. И это религиозно-революционное, апокалипсическое ощущение 'прерывности' (о чем любил философствовать рано ушедший друг наш В.Ф.Эрн), родни меня неразрывно с революцией, даже —чоррибиле дицту— с русским большевизмом. Отрицая всеми илами души революционность как мировоззрение и программу, я остаюсь и, вероятно, останусь 'революционером' в смысле мироощущения (да разве такими 'революционерами' не были первохристиане, ожидавшие скорого мирового пожара). Но эта 'революционность' в русской душе так неразделимо соединилась с гадаринской бесноватостью, что с национально-государственной и культурной точки зрения она может быть только самоубийственной'.Прот. Сергий Булгаков.Автобиграфические заметки…
Милюков Павел Николаевич (1859 — 1943) —историк, социолог, публицист, один из основателей партии конституционных демократов (кадетов, партии Народной свободы), депутат III и I Государственной Думы.
Гессен Иосиф Владимирович — один из основателей кадетской партии и член ее ЦК, депутат Государственной Думы, отец философа С.И.Гессена.
«<…> Столыпин затеял тайный роман с 'черносотенными' кадетами, как сами себя прозвали кадеты, к которым он обратился. Их было четверо — С. Н. Булгаков, В. А. Маклаков, П. С. Струве и М. Н. Челноков.» В начале июня 1907 г. <…> Лидер партии, Милюков, был против какого бы то ни было сговора с правительством <…> Зорко наблюдал он за тем, чтобы кадеты не нарушали партийных директив, выработанных при его самом деятельном участии, чтобы не угасла в партии оппозиционная непримиримость. От Второй Думы, где социалистическое большинство делало все, чтобы ее взорвать, Милюков не ждал добра. Он смутно догадывался, что помимо его ведома, что-то происходит и зорко следил за четырьмя кадетами. А они шли на разговоры с премьером в надежде, что и в этой Думе может образоваться какое-то разумное большинство, которое перестанет митинговать и займется законодательством. Из этих тайных встреч ничего не выло, да вряд ли и могло выйти при таком резком расхождении настроения думского большинства с настроением властей. Вторая Дума, как и Первая, сама себя не хотела беречь. Прения принимали все более воинственный характер. Революционный террор продолжался. Столыпин решил, что выгоднее Думу распуститьи нашел для этого выирышный повод. Он обвинил социал-демократическую партию в революционной пропаганде среди войск и потребовал, чтобы Дума дала согласие на арест всей с.-д. фракции. Их было несколько десятков. Требование было неожиданное и юридически необоснованное. Думские социал-демократы все обвинения отрицали, утверждали, что они солдат к бунту не подстрекали. <…> В военный заговор никто не верил. Подробности обвинения казались подстроенными, неправдоподобными. Членов с.-д. фракции окружали. Даже противники выражали им сочувствие, убеждали их скрыться, готовы были им в этом помочь. Было уже одиннадцать часов, когда лидер марксистов, молодой красавец-грузин, кн. Церетели, в последний раз взбежал на трибуну и произнес свою лучшую думскую речь. Церетели походил на орленка, отбивавшегося от охотников. Он заявил, что народным представителям прятаться не подобает. Пусть их арестуют, пусть судят. На суде они докажут народу нелепость возводимых на них обвинений. Тогда увидим, что народ скажет. Цереели, да и не он один, все еще верил, что народ что-то скажет. На этом красивом месте оборвалась Вторая Дума. Звонкий, взволнованный голос грузина был последним аккордом в ее нестройном хоре. В ту же ночь все депутаты с.-д. фракции были арестованы. Скоро состоялся суд над ними. Их всех отправили в Сибирь. Церетели пробыл там 10 лет. <…> В то время как в Таврическом Дворце фракция с.-д. допевала свою лебединую песню, четыре черносотенных кадета попытались еще уладить конфликт. Это была простодушная затея. Они не отдавали себе отчета, что первый бурный период русского парламентаризма кончился. Не только указ о роспуске был уже подписан, но также и указ о новом избирательном законе, помеченный тем же днем, как и указ о роспуске — 3-го июня 1907 г. Об этом не знал секретарь Государственной Думы М. В. Челноков, когда поздно вечером позвонил Столыпину и просил принять его, Булгакова, Маклакова и Струве. Премьер просил немедленно приехать к нему на дачу. Около полуночи добрались они до Елагина Дворца. У Столыпина шло заседание Совета Министров. Но он тотчас же принял депутатов. С первых же слов стало ясно, что Вторая Дума кончила свое короткое существование. У этого романа четырех либералов с премьером был свой эпилог. Несмотря на все предосторожности, тайна их свиданий вскрылась. Шустрый репортер вырвал ее у министра торговли и напечатал в вечерней 'Биржевки', что Струве, Маклаков, Булгаков, Челноков были у Столыпина. На кадетском озере разыгралась буря. Визит почему-то сразу окрестили 'столыпинской чашкой чаю', хотя Столыпин их ни чаем, ни чем иным не угащал. Но даже мнимая чашка чаю вызвала у многих глубочайшее отвращение, точно это был зазорный напиток. Такой неприступной чертой отрезала себя оппозиция от власти, что один разговор с премьером уже набрасывал тень на репутацию политического деятеля. Столыпинская чашка чаю надолго осталась символом недостойного соглашательства, нарушения оппозиционного канона».Тыркова-Вильямс А. В.На путях к свободе. Лондон. 1990, с. 359—363. Литературными плодами думской деятельности С.Н.Булгакова стали написанные им в этот период статьи: 'Горе русского пастыря' //Новь, 29.10.1906; 'Церковный вопрос в Государственной Думе' //Век, 1907, №10, с.119—120; 'Из думских впечатлений. Прения о военно-полевых судах' //Век, 1907, №12, с. 144— 145.
Фраза зачеркнута, но легко читается.
В 'Автобиографических заметках' Булгаков пишет о думском периоде своей жизни:
