глупой только потому, что она красива. Она взглянула в лицо Букера, ища следов подобного отношения, но не нашла ничего, кроме определенного замешательства перед отведенной ему ролью. Или, спросила она себя, он просто чувствует себя лишним, так же, как и она?
У Артура было неисчислимое количество способов определить, соответствует кто-либо стандартам Баннермэнов или нет. Он не относился к ним как к предубеждениям, и не обязательно бывал оскорблен, если какие-то люди ими пренебрегали, при условии, что это было сделано по неведению. Однако он твердо в них верил. Мужчины Баннермэнов не носят в дневное время запонок, тем более булавок для галстука, а также рубашек на кнопках. Им положено надевать простые черные туфли с пятью глазками, и их никогда не увидишь в шляпе. У него были сотни подобных воззрений, и он упорно за них цеплялся. Однако он явно не делился своими взглядами с Букером, чьи золотые запонки и булавка для галстука блестели на солнце ( они составляли комплект, что, как припоминала Алекса, в глазах Артура было еще хуже). Он осторожно придерживал закрай мягкую черную шляпу, как будто там было что-то еще. Против воли, ей стало его жаль. -Я не хотел бы говорить, как гид на экскурсии, – сказал он. -Гид? Или охранник?
Он повертел в руках шляпу. У него были длинные тонкие пальцы – скорее, пальцы музыканта, подумала она, чем короткие и хваткие, что ассоциировались у нее без всяких особых причин, с юристами. Он был выше ростом, чем она ожидала – теперь, когда он не стоял рядом с Баннермэнами, и хорош собой, в несколько грубоватом стиле – смуглый, черноволосый, с густыми бровями и той тенью на подбордке, что остается у брюнетов даже после самого тщательного бритья. У него была привычка время от времени проводить рукой по щеке, словно он гадал, насколько у него выросла борода за последние несколько секунд. Так он сделал и сейчас.
– Оба, – вынужденно признал он. – Я найду место, где вам стать с мистером Вольфом… -И убедитесь, что мы там останемся? -Да, примерно так. Ведь вы, конечно, не ожидаете, что старая миссис Баннермэн примет вас с распростертыми объятиями, не так ли? -Не знаю, чего я ожидаю. Но в любом случае я не ожидала, что меня станут унижать с церковной кафедры. -Вы про Эммета? Он болтун. Кроме того, он, вероятно, сделал это из лучших побуждений. Он всегда на стороне угнетенных. -А я угнетенная?
Он пристально оглядел ее.
– Не знаю, – осторожно произнес он. – Пойдемте, будьте любезны.
Он провел ее через кованные железные ворота, тщательно покрытые позолотой, по усыпанной гравием дорожке вдоль края кладбища, действительно, по форме напоминающем пирог. Саймон следовал за ними, слегка оробев, словно он не хотел идти, но не хотел и оставаться.
Могилы трех поколений Баннермэнов были собраны в обширный круг, разделенный дорожками на четыре сектора. В центре, на плите из необработанного гранита, она увидела бронзовую статую, в которой безошибочно узнала Кира Баннермэна. Он был изображен в натуральную величину, одетым в деловой костюм старомодного покроя, сидящим в бронзовом же кресле. Одна его рука покоилась на колене, в другой он сжимал нечто, долженствующее изображать гроссбух. Он был изображен лицом к Кайаве, но взгляд его был обращен прямо в книгу, словно демонстрируя наследникам, что бизнес – превыше удовольствия.
Скульптор пытался придать ему выражение благородства, но способности или сам предмет изображения его подвели. Лицо, хоть и не лишенное достоинства, выражало хитрость, словно этот человек, поборов собственные слабости, научился тому, как обращать в свою пользу слабости всех остальных.
Артур часто рассказывал о старике с фальшивым восхищением, не сумевшим скрыть страха даже шестьдесят лет спустя после смерти Кира Баннермэна. Он рассказывал, что Кир любил испытывать внуков хитрыми вопросами. Если они не могли ответить, их оставляли без сладкого. Но тогда, конечно, Кир Баннермэен был уже так стар, что пережил всех своих врагов: долголетие, так же как и богатство, наконец, принесло ему респектабельность. На постаменте статуи резец вывел мрачную надпись: ' Работа, бережливость, семья'.
Рядом с Киром, но несколько ниже, помещался его старший сын Патнэм, отец Артура, отвернувшись от Кайавы, словно скульптор силился передать его вечную мечту о бегстве от ответственности за богатство, которое свалил на него Кир – мечту, так никогда и не осуществившуюся. Патнэм провел всю жизнь, сидя за столом, работая, как клерк, чтобы управлять богатством, которым неспособен был насладиться. Он раздавал миллионы долларов фондам, музеям, университетам и больницам, но богатство росло гораздо быстрее, чем он успевал его уменьшить, пока, наконец, работа не истощила его здоровье, принудив удалиться от дел, предоставив своей жене Элинор исполнять его обязанности, пока к этому не будет готово следующее поколение.
На жизнь Артура, знала Алекса, очень повлиял пример отца, которого он обожал и жалел. Сам он решил, что не сломается под тяжестью ответственности, когда придет его черед принять состояние Баннермэнов. Он отказывался проводить жизнь, надзирая за ним, или растрачивая его, или оправдываясь за него. Воспоминания об отце, этой печальной, одинокой фигуре, склонившейся над столом, пытаясь вникнуть в каждую мелочь, составлявшую империю, которой ни один человек не мог управлять единолично, за исключением, возможно, самого старого Кира, преследовали Артура с юности, и, конечно, все еще преследовали, когда он встретился с Алексой, сыграв не последнюю роль в в их отношениях.
– Впечатляет, правда? – спросил Букер с некоторой гордостью, словно он уже был членом семьи. И отдал бы зеницу ока, чтоб стать, решила она.
– Довольно печально. – Повсюду были могильные камни, располагаясь по ранжиру от впечатляющих монументов в центре Пирога до маленьких мраморных плит по краям. Большая урна, поддерживаемая двумя рыдающими девами в греческом стиле в тени ивы, обозначала могилу Элизабет Патнэм Баннермэн, жены Кира.
Алекса опустила глаза и увидела у своих ног прямоугольный камень, несколько больше остальных. На нем было написано просто: 'Джон Алдон Баннермэн, 1944– 1967'. Ни мудрых изречений, ни памятника, отметила она, для сына Артура, чья смерть явно провела трещину через семью. В головах могилы был розовый куст, но в это время года на нем не было цветов.
Нигде на Пироге не было цветников и клумб – возможно, Кир никогда не замышлял его местом, ласкающим глаз. Лужайка была тщательно ухожена, как площадка для гольфа, края дорожек окаймляла живая изгородь, подстриженная прямо, как по линейке. Кладбище было обнесен решетчатой оградой из черного железа, увенчанной позолочеными шпилями. Алеса подумала – что случится, когда Пирог переполнится? Будут ли могилы Баннермэнов громоздиться одна на другую?
– Вот, кажется, самое подходящее место, – твердо сказал Букер.
Он выбрал позицию, отметила Алекса, с большой осторожностью – достаточно далеко от могилы Артура Банермэна, чтобы не афишировать ее присутствие, и точно позади Элинор Баннермэн – так что она находилась вне поля зрения старой леди. И в то же время, не на самом краю кладбища, где, судя по лицам и одежде, стояли слуги семьи и местные жители, зависевшие от Кайавы.
Ей хотелось протолкнуться вперед, к могиле – только для того, чтобы испытать силу характера Букера, казавшуюся весьма внушительной, но потом она напомнила себе, что приехала сюда не для того, чтобы закатывать сцены или изображать плакальщицу. Она здесь ради Артура, и ради Артура должна оставаться в тени, не попадаясь на глаза его матери.
– Достаточно близко? -Я приехала сюда, чтобы попрощаться с Артуром, и могу сделать это и отсюда. Благодарю. -Да, конечно… Я не хотел сказать… -Не могли бы вы немного отойти назад, чтобы я могла видеть. Или я прошу слишком много?
Он откашлялся и отступил. Впереди, примерно в пятидесяти футах, она увидела могилу. Она была совсем рядом с памятником Патнэму Баннермэну, справа от центра Пирога, ее края покрывал слой дерна. Слышно было, как ректор читает молитву. За ним стоял Эммет де Витт, воздев глаза к небу, словно находился на прямой связи с Богом, в то время, как остальная часть семьи собралась вокруг старой миссис Баннермэн, напротив двух священников.
Прошла минута молчания, затем появились могильщики и стали опускать на лямках гроб в яму. Алекса закрыла глаза. Это был худший миг на отцовских похоронах – медленный, неостановимый спуск в могилу, окончательное сознание, что он ушел навеки, п о г р е б е н, и уже слишком поздно что либо изменить.
Она вспоминала тупой стук комьев земли, окаменевшей после долгой засухи, когда могильщики закапывали гроб отца. Этот звук преследовал ее годами, он и сейчас порой появлялся в ее снах. При этой мысли она ощутила, что ее бросило в пот, и открыла глаза.
– С тобой все в порядке? – услышала она шепот Саймона. – Ты сейчас побелела, как полотно.