Звезды на приеме у психолога. Психоанализ знаменитых личностей

фантазий моего собеседника, которые он решил использовать, чтобы войти ко мне в доверие. Кроме того, в его лице и высказываниях я обнаружил некоторые противоречия. Почему он стал сразу рисоваться, тем самым, проявив комплекс своей неполноценности?)

— Вы прекрасно владеете русским языком. Говорите чисто. Это здорово.

— О, да! Я долго изучал русский. Это прекрасный язык Достоевского.

— А какой ваш родной язык? Наверное, вы знаете арабский?

— Нет. Я его не знаю. Я представитель маленькой нации на Востоке. (Пауза. Затем мой пациент невнятно произнёс название этой нации так, что я не расслышал. Но я догадался о том, что такой нации не существует)

— А как будет на вашем языке слово «хлеб»?

— (Почему-то после паузы.) Бакмара… Вот так мы называем хлеб. (Мой пациент начинает переживать.)

— Я хочу почувствовать красоту языка вашего маленького народа. А как будет «нет ничего прекраснее горячего хлеба»?

— (После паузы невнятно). Бакмара дан барнакая сере. Вот так.

(Дальнейшие лингвистические исследования языка этой маленькой нации с Ближнего Востока показали, что в эти выдуманные словесные «канделябры» всё больше и больше вкрапливаются фрагменты цыганского языка. Поэтому я не стал дожидаться когда мой собеседник попросит у меня взаймы до вечера, сославшись на то, что он не обменял ещё своей валюты и решил разоблачить его.)

— Вы цыган! Не так ли? (Я искренне и добродушно улыбаюсь в глаза своего пациента. В ответ мой собеседник начинает громко смеяться. Это защита обратным чувством. Далее мне всё таки удалось вывести своего собеседника на чувственное общение, но насколько см. ниже)

— Вы можете рассказать о своём детстве?

— Почему, нет (Я почувствовал, что мой пациент сначала сказал себе «нет», а затем дал себе же согласие. По долгу своей деятельности моему пациенту часто приходится скрывать истинную информацию о себе). Могу. Я рос в хорошей фамилии. У меня отец хороший был, правда, умер давно. Росли мы четверо в Молдовии. У нас раньше всё было хорошо, всё было у нас. При коммунизме, правда. Тогда не в чём не нуждались. Мы не были кочующими цыганами. После распада Союза у нас всё стало плохо. Дети в школе не могли учиться. Мы не могли детей из-за мороза и холода в школу отдавать. Не было угля и газа, чтобы школу топить. Пришлось кочевать с семьей, с детьми, с табором. Как-то на жизнь надо зарабатывать. Мы кочевали с лошадьми с палатками, с телегами жили. Сейчас выкручиваемся. Торгую. Стараюсь семью содержать.

— А детство как у вас прошло? Вас в детстве заставляли работать?

— Нет! Не заставляли. У нас отец работал кузнецом. Дед у меня всю войну прошёл. Он ветеран Великой Отечественной Войны, был героем. Дядя был бароном, тоже работал кузнецом, был известным кузнецом. Младший брат отца, когда первые кооперативы открылись, лет 20 назад, тоже туда пошел… У нас известная фамилия. Сам я был бароном.

(Мой пациент стал оправдываться о чистоте своей родословной. Возможно это так, но, чувствуется, что он страдает пониженной самооценкой, частично вызванной неадекватной и стереотипной оценкой цыган, как полукриминальных личностей.)

— Барон? А что такое барон?

— Я был бароном в нашем поселении. Мне подчинялись все цыгане, моё слово должно было законом. Я был уважаемым человеком. (Почему был?) Я следил за тем, чтобы сохранялись наши традиции, культура, песни, чтобы передавалась наша культура нашим детям. Если что-то случалось, вдруг некому помочь. То есть кто-то в беде из наших цыган, нет разницы родственник или не родственник, мы как-то складываемся. И я за этим следил. Вообще цыгане народ дружный. Как говорится «Один за всех и все за одного». Хотя говорят, что цыгане там такие и сякие. Слухи разные ходят.

(Мой пациент сильно переживает по поводу утерянного статуса часто повторяя «был».)

— У многих людей стереотип, что цыгане хорошо гадают.

— Для этого нужен особый талант и умение. Если вы меня попросите, чтобы я вам погадал, то я не могу вам гадать. У меня была бабушка и она мне раз всего в жизни гадала. Я пацаном была, мне было лет 15–16. Она мне угадала всё в моей жизни и всё, что она мне сказала, всё исполнилось. Она мне даже рассказала характер своих будущих детей.

— Расскажите, пожалуйста, что она говорила?

— Она мне говорила, что жить я буду средне, то есть и не плохо, и не хорошо. И у меня будет сын. Он будет с мягким характером. Он не будет как мужчина серьезным. И оно так и произошло. Потом она мне рассказывала, что у меня будет вторая дочь, но она будет боевая девка. Она такая и есть. И все как она сказала сбылось. Мою бабушку знали многие с разных районов и деревень.

(И всё таки мой пациент нечто утаил. Но об этом позднее.)

— А вы почему не заинтересовались этой деятельностью?

— Я тогда был совсем пацаном, а что я пацан мог там узнать. Вот жизнь прошла и почему я тогда у бабушки не перенял этот опыт.

— Вы немножко переживали за то, что не переняли у неё опыта?

— Переживал, даже сейчас переживаю. Хотя обычно учатся гаданию девочки, а не мальчики. Она очень много гаданий знала, она и от испуга и от сглаза, и от любви и всё она знала. Она детям от сглаза читала молитву. Я чуть-чуть и сам помню. Когда детей сглазят, я им чуть-чуть эту молитву читаю, и всё проходит.

— Есть точка зрения, что цыгане хорошие психологи. Хорошо чувствуют людей.

— Да. Ощущают их муки, переживания. Жалеют. Допустим, кому-то плохо, кому-то трудно. Мы знаем всё. И когда плохо, и когда хорошо. И мы сочувствуем любому.

(Мой пациент оказался несильным психологом недооценив меня в начале диалога и выдав себя за иностранца.)

— Цыгане это одновременно и психологи, и манипуляторы. Они очень хорошо организуют диалог, который направлен на то, чтобы и подзаработать за своё гадание. Этот диалог направлен на то, чтобы по мере диалога клиент платил и платил за каждое слово. Одним словом, они сначала интригуют, задевают человека жизненноважной темой, в частности о женитьбе, болезни, смерти. Вы как к этому относитесь?

— Я думаю, что если бы я умел гадать, я бы сказал только правду. Не то чтобы только с человека денег требовать, я бы этого не сделал. Я бы сказал, вот допустим, так-то у вас было и так-то будет, что я могу сказать, я бы сказал. Мы порядочные цыгане. Мы последнего у человека не отберём. Если у человека нет денег на еду мы даже поможем. Мы своё отдадим. Но если есть у тебя, то мы можем забрать… лишнее, а зачем тебе лишнее.

(По-видимому, мой пациент имеет опыт забирать лишнее и имеет достаточную внутреннюю философию, чтобы делать это, а затем спать спокойно. Это возможно тогда, когда превращается в субкультуру.)

— Да, вы правы, все беды от лишнего и пусть это лишнее у нас забирают?

— Но забрать последние копейки мы не можем. Этого не может быть, вот в моем роду не бывало такого.

— Я слышал о цыганских таборах, там свои законы?

— Есть такое. В таборе должны уважать все друг друга. Если, допустим, вы меня уважаете, я вас тоже должна уважать. Это первое. Старшим вообще надо подчиняться и уважать. Во вторых, жена должна подчиняться мужу, то есть не гулять, не изменять, быть верной.

(У цыган, как и мусульман права женщины в таборе часто ограничены, по сравнению с мужчинами)