обе вместе.
XX. Эта политика не могла избавить его от преследования вальядолидской
инквизиции, которая велела арестовать его за только что упомянутые письма.
Они доставили доказательство, что Сото нарушил тайну, в которой был обязан
присягой перед инквизицией, и в них нашли некоторые особенные указания на
произведенное над ним насилие для того, чтобы катехизис Каррансы был
осужден. Он предлагал несколько способов предупредить это последствие и
затем представил благоприятный отзыв о труде, не упомянув о первом. Нельзя
удержаться от удовлетворения невзгодой, которую провидение предназначило
брату Доминго Сото, чтобы она послужила уроком для людей его характера.
XXI. Теперь, если сопоставить этот эпизод с историей доктора Эгидия,
окажется согласно письму архиепископа, что цензура брата Доминго Сото была
мягка и примирительна, что не согласуется с подстановкой ложного изложения
принципов Эгидия насчет веры, которая, по словам Гонсалеса де Монтеса, была
совершена тем же Сото. Впрочем, я должен заметить, что Гонсалес де Монтес
пишет в ослеплении ненавистью к своим врагам, которых он называет папистами,
лицемерами, идолопоклонниками и суеверами. Он доводит свой фанатизм до того,
что смотрит как на особенное действие божественной справедливости на смерть
трех судей Эгидия при его жизни, то есть инквизитора Педро Диаса, духовника
Эсбаройи, доминиканского монаха, и Педро Мехни, от которого осталось
несколько ценных литературных трудов, - как будто не было бы более
справедливо в людских глазах, чтобы Провидение привело к смерти брата
Доминго Сото, измена которого, по мнению Гонсалеса, причинила несчастия
епископу Тортосы. Этот автор считает себя настолько уверенным в лютеранстве
Эгидия, что этот довод заставляет Гонсалеса видеть его уже на Небе среди
древних мучеников, сидящих одесную Бога Отца, в то время как его гонители
со-жигают его смертную оболочку и обрекают имя на бесчестие.
XXII. Так как дело Хуана Хиля имеет некоторую связь с делом Родриго де
Валеро, я помещаю здесь историю последнего. Он родился в Лебрихе и
происходил из зажиточной семьи. Его юность была крайне разнузданна и бурна.
Но внезапно его поведение изменилось, он покинул свет, чтобы посвятить все
часы дня и часть ночи чтению и размышлению о Священном Писании с таким
рвением и старанием, что его разговоры, неопрятность одежды и пренебрежение
к хорошей пище сделали его помешанным в глазах многих. Он принялся
отыскивать священников и монахов, чтобы убедить их, что римская Церковь
удалилась от чистого учения Евангелия, и стал наконец одним из апостолов
учения Лютера и других реформаторов. Его приверженность к новой секте была
так жива, что на чей-то вопрос, кем он послан, он ответил, что послан самим
Богом по внушению Святого Духа, который не взирает на то, будет ли посланный
в качестве миссионера священником или монахом.
XXIII. На этого фанатика донесли святому трибуналу, который не придал
значения доносу, считая Родриго помешанным. Но так как он продолжал
проповедовать на улицах, в публичных местах и среди частных кружков в пользу
лютеранства, так как ничто не обнаруживало, что он одержим действительным
безумием, и его поведение было строгое и сообразное с его принципами, а
доносы умножились, то он был арестован по приказу инквизиторов. Они осудили
бы его на выдачу светскому правосудию, если бы они не упорствовали в
признании его умалишенным и если бы он не имел защитником Эгидия, своего
ученика, чьи принципы были еще неизвестны и который пользовался репутацией
ученого и доброго человека. Однако Родриго был приговорен в 1540 году как
еретик-лютеранин, отступник и лжеапостол. Он был допущен к примирению с
Церковью, лишен своего имущества, осужден на санбенито, вечное тюремное
заключение и на присутствие во все воскресные дни с другими примиренными за
торжественной мессой в церкви Спасителя в Севилье.
XXIV. Несколько раз, слыша, как проповедник выдвигает предположения,
противные его мнению, Родриго возвышал голос и горячо упрекал проповедника
за его учение. Такая смелость утвердила инквизиторов в мнении, что он
потерял рассудок. Они заключили его в монастырь города
Сан-Лукар-де-Баррамеда [749], где он умер пятидесяти лет от роду. Райнальдо
Гонсалес де Монтес считает его в числе людей, чудесно посланных Богом в мир
для возвещения истины. Он прибавляет, что его санбенито висело в
митрополичьей церкви Севильи и возбуждало любопытство многих лиц,
приходивших лишь для чтения надписи на нем, потому что оно принадлежало
человеку, впервые осужденному как лжеапостол.
XXV. Хотя в эпоху, о которой я рассказываю, процессы по делу об
иудаизме были менее многочисленны, их представлялось, однако, гораздо
больше, чем можно было думать. К этому числу принадлежал процесс Марии
Бургонской, заслуживающий быть упомянутым. Эта женщина родилась в Сарагосе
от французского отца, бургундца, еврейской расы. Раб, новохристианин (он
отрекся от религии Моисея, чтобы стать свободным; вернувшись впоследствии к
иудаизму, он был осужден на сожжение), донес в 1552 году на Марию
Бургонскую, жившую в городе Мурсии и достигшую восьмидесятилетнего возраста.
Он показал, что до своего обращения на чей-то вопрос, христианин ли он,
ответил, что еврей, и что тогда Мария сказала: 'Ты прав, потому что у
христиан нет ни веры, ни закона'. Это покажется, несомненно, невероятным; но
процесс доказывает, что в 1557 году она была еще в тюрьме, в ожидании
получения достаточного числа обвинений для осуждения. Тщетно прождавши улик,
инквизиторы назначили пытку для Марии, которой было тогда девяносто лет и
которую даже законы инквизиции охраняли от этой меры, потому что совет в
подобном случае разрешал не пытку, а только угрозу ею в уважение преклонного
возраста лиц, которых приводили в камеру пыток, и приготовляли все для пытки
в их присутствии, чтобы напугать их. Известно также, что инквизитор Кано
говорит, что Мария подверглась умеренной пытке и выдержала ее, несмотря на
преклонный возраст. Но таковы были последствия пытки, столь кротко
примененной, по выражению инквизитора, что несчастная Мария перестала жить и
страдать несколько дней спустя в своей тюрьме.
XXVI. Инквизиция, всегда слепая в своем мнимом усердии к вере,
воспользовалась несколькими словами, вырвавшимися у Марии Бургонской во
время пытки, чтобы покончить с мучениями, и затем подтвержденными ею, для
продолжения процесса против ее памяти, ее трупа и имущества, которое было
довольно значительно. Трибунал укрепился в этом решении после сообщений
некоторых лиц и постановил 8 сентября 1560 года аутодафе Марии; он объявил
ее еретичкой иудействующей, умершей в уклонении от суда, и приговорил ее
память, ее детей и потомков по мужской линии к бесчестию, ее кости и
изображение к сожжению, а имущество к конфискации в пользу государственной
казны. Я спрашиваю у сторонников инквизиции, можно ли сравнить ярость тигров
с яростью инквизиторов Мурсии?
XXVII. Верховный совет дал доказательство некоторой умеренности в
другом деле, бывшем на рассмотрении толедской инквизиции. Мигель Санчес,
