Заборным пряслам, листьям повилики
я счет веду.
За жилы и крестец, за корень кровный,
за пот и шерсть,
за целый век, раскатанный по бревнам,
за весь реестр —
отвечу, как пастух за поголовье,
дам зуб за зуб.
И потому я стал немногословен
и в жестах скуп.
1997.
* *
*
Осталось две-три темы для беседы.
Два-три желанья, но не вожделенья.
Я вспоминаю папиного деда,
владельца бакалеи, домоседа,
из досоветских Ясс. Он мыслил дельно,
если судить по следующему кредо:
кто в молодости шастает по свету —
на старость приплывает в богадельню.
Ну, я свое отшастал — вверх ли, вниз ли,
вкривь-вкось, виясь плющом, фуфыря листья.
Зато спеклись две-три хороших мысли
да выкушались две-три вкусных миски.
Две-три привязанности сохранились.
Но — баста! Я допил свой кислый рислинг,
перехожу на водку, лук, редиску
и им подобные анахронизмы.
Я не шучу и не кривляюсь. Баста.
Я лучше буду пугалом на пашне,
чем егозить да шастать. Может статься,
