превосходящая его индивидуальную историю. Человек всегда так или иначе помнит (а память это форма присутствия) о тех временах или пространствах, в которых он не бывал, но где бывали его знакомые, родные, предки, вообще люди. Ребенок очень остро ощущает эту потребность наращения памяти сверх индивидуальной . И если он лишен своей семьи, он пытается укорениться в «чужом» прошлом. Маленькие монастырские воспитанницы так же просят мою маму их воспитательницу «рассказать о девчонках» (то есть о ее дочерях), как когда-то ее об этом просил мой маленький сын. Даже, возможно, более настойчиво. Человечек, оказавшись отломленной веточкой, начинает отыскивать свой корешок, причем так, что ощущаешь, что дело идет о жизни и смерти. Одна маленькая воспитанница, бывшая убежденной, что ее родила ее мама-монахиня, когда ей другие дети долго доказывали, что это не так, в настоящем отчаянии и сильном раздражении воскликнула: «Что же, меня земля родбила?!»
Эта сверхиндивидуальная память не позволяет нам начинать любую нашу историю с нас самих. Всегда оказывается, что у кого-то «был аналогичный случай». И человек, следовательно, может отнести свою историю к тому или иному жанру и идти дальше уже по протоптанной тропинке. Он оказывается не первопроходцем , а это уже совсем другое дело. Ему словно подают руки из разных времен и пространств… Правда, во многих жанрах есть также истории, завершающиеся самоубийством. Но нет ни одного жанра, состоящего целиком из таких историй. А это значит, что любая тропа проходима, более того ее уже много раз проходили до нас. Чтобы покончить жизнь самоубийством, человек должен либо быть мгновенно изолирован от всех этих связей, от этих спасающих рук, либо сознательно избрать вариант непрохождения проходимой тропы, соблазненный соскользнувшими до него.
Второй вариант это история о том, как опасно искусство, когда оно, секуляризовавшись, освободившись от религии, начинает все больше и больше замыкать слушателя и читателя на личность творца, вместо того чтобы вести его к Творцу. История эта афористично пересказана М. Ю. Лермонтовым в ответе Демона Тамаре: « А наказанье, муки ада? Так что ж? ты будешь там со мной!» Совсем недавно мы вновь пережили эту историю когда после смерти (возможного самоубийства по неосторожности) Майкла Джексона его фанаты кончали с собой, говоря: «Я хочу быть с Джексоном». Правда, если верить Лермонтову, хитрый Бог спасает самоотверженно любившую человеческую душу и на этом пути… Но увы, вряд ли душу ждет спасение, если она сочинит свою жизнь по предложенному образцу, если она начнет не жить, а играть, и ее заиграют до смерти. Целые литературные направления (из последних романтизм и символизм) ответственны за такие случаи. И ответственность их, наверное, серьезнее, чем ответственность Платона и Сократа перед Клеомбротом. Вослед ушедшему романтизму, в преддверии еще не чаемого в тот миг символизма Достоевский в кратчайшей вставной новелле в «Братьях Карамазовых» дает нам образ такой заигравшейся души: «Ведь знал же я одну девицу, еще в запрошлом „романтическом” поколении, которая после нескольких лет загадочной любви к одному господину, за которого, впрочем, всегда могла выйти замуж самым спокойным образом, кончила, однако же, тем, что сама навыдумала себе непреодолимые препятствия и в бурную ночь бросилась с высокого берега, похожего на утес, в довольно глубокую и быструю реку и погибла в ней решительно от собственных капризов, единственно из-за того, чтобы походить на шекспировскую Офелию, и даже так, что будь этот утес, столь давно ею намеченный и излюбленный, не столь живописен, а будь на его месте лишь прозаический плоский берег, то самоубийства, может быть, не произошло бы вовсе. Факт этот истинный, и надо думать, что в нашей русской жизни, в два или три последние поколения, таких или однородных с ним фактов происходило немало» [20] .
И все же на фоне первого варианта второй вариант почти частный случай.
За счет чего же возникают стены, окружающие человека в тот момент, когда он начинает неудержимо двигаться в сторону совершения самоубийства? Конечно, прежде всего, мы сами стены нашей тюрьмы. Мы поглощены собой. А «поглощенность собой, как афористично сказал Н. Бердяев, подавляет, выход из себя освобождает» [21] . Поэтому очень верно советуют: постарайтесь увидеть чужие проблемы. Лучший способ уйти от мыслей о самоубийстве это помочь нуждающемуся в твоей помощи. Но прежде чем ему помочь, его нужно смочь увидеть! Значит, прежде всего нужно оторвать свой взор от себя.
Стены воздвигаются и обстоятельствами (на то они и обстоятельства, чтобы обставать ). Обстоятельствами, которые вдруг, вопреки разуму, с несомненностью ощущаются как такие, которые останутся навсегда , никогда не изменятся . Так и говорят попал в ловушку обстоятельств. Но только это иллюзия. Нас убеждают, что мы уже попались как раз для того, чтобы мы попались . Все знают по опыту, как стремительно меняются любые обстоятельства. Единственный способ сделать их и правда неизменными это покончить с собой. Этим действием, представляющимся нам выходом, мы как раз фиксируем то самое состояние (а именно состояние отрезанности от человечества, беспросветного одиночества, ощущение того, что нас предали, уныния, отчаяния), из которого хотим ускользнуть, и фиксируем его навеки
