откуда взяв начало, приходим в мир сей, куда идем и какого рода твари есмы? Не зная же самих себя, не тем ли более не можем познать Того, Кто несравненно выше нас? Если бы мы познавали самих себя, то не стали бы с такою дерзостию говорить о Боге. Говоря же о Боге и божественных вещах, мы, не просвещенные и Духа Святаго не имеющие, тем самым показываем, что не знаем самих себя. Если бы мы знали самих себя, как следует, то никогда не подумали бы, что достойны даже на небо воззреть и видеть этот чувственный свет мира или попирать ногами эту землю. Почему что может быть нечистее того, кто в гордостном самомнении покушается учить о тех, яже Духа суть, без Духа? И что сквернее того, кто, не хотя покаяться и предочистить себя, но минуя сие, приступает богословствовать с одним лжеименным знанием и внешнею мудростию и разсуждать с дерзостию и самоуверенностию о сущем, и сущем всегда неизменно одинаково? Такой, если б не сделал никакого другаго греха, — хотя это и невозможно, — за это одно делает себя повинным вечному мучению. Ибо всякий высокосердый нечист в очах Божиих. Некоторые же из таких до такого доходят несмыслия, что начинают говорить и думать, будто никакого не имеют греха. О безумие! Никого нет без греха, кроме единаго Бога.
Кто исповедует себя грешником, тот делом показывает искреннее покаяние, чистое исповедание грехов своих, веру к духовному отцу, принявшему помыслы его, покорность и послушание в принятие на себя низких и презренных дел, послужение меньшим братиям, помогание немощным, и при всем том вседушное смирение, и нрав непритворный, нелукавый и нелицемерный. Если и ты, от всей души и от всего сердца, имеешь себя скуднейшим и ничтожнейшим паче всех людей, — с каковым расположением в неразрывной состоят связи всегдашнее сокрушение и радостотворныя слезы, от которых и с которыми ревностному подвижнику прибывают очищение души и познание таин Божиих, — то берись говорить о божеских и человеческих делах, и я уверен, что все ощутят силу слов твоих. Все сказанное мною есть дело и плод покаяния; и оно–то разгоняет неведение наше и приводит нас сначала к познанию человеческих вещей, самих себя и своего состояния, а потом к познанию и того, что выше нас, — вещей божеских, тайн веры нашей, недозримых и недоведомых для не кающихся. Этого познания никто не может стяжать, не исправив наперед сказанных мною добродетелей, хотя бы был первым философом в мире. А кто не стяжает такого познания, тот всю жизнь свою проведет в глубочайшей тме неведения. Ибо хотя о божеских вещах писано в книгах Писания, и все о том читают, но не всем то открывается, а только тем, которые покаялись от всей души и добре очистились чистым и безхитростным покаянием. В силу покаяния и по мере стяжаваемаго ими очищения, получают они откровение, и им явны бывают даже глубины Духа. От таковых–то источается слово ведения и премудрости Божией и потопляет мудрования противных врагов, как какая–нибудь многоводная река. Другим же всем это остается неведомым и сокровенным, не бывая открываемо им от Того, Кто разверзает умы верных к постижению Божественных Писаний. Они же между тем, не видя, думают, что видят и не слыша внятно, думают, что слышат, и не понимая читаемаго, воображают, что понимают, неразумные. Так и всякий неверный думает, что мудрствует и верует право, при всем том, что и мудрствует и верует неправо; ему кажется, что знает, при всем том, что не знает совершенно ничего; хоть он и знает что–нибудь, но знает не добре, что хуже всякаго неведения. Таковы же, думаю, и те. Почитая себя мудрыми, они воистину сделались безумными, какбы из ума вышедшими, и проводят, бедные, дни жизни своей, не зная, как должно, ни одной из тайн Христовых. От их самомнения и гордыни да избавит нас Бог Израилев, и да сподобит нас быть подражателями своими!
Кто соступил со стези блаженнаго смирения и шествие творит вне ея, по правую или левую сторону, а не следует прямо за Господом нашим и Богом Иисусом Христом, тот как может войти в брачный чертог Христов, вместе со Христом? Если же он не войдет туда, то как может увидеть славу Христову? А если не увидит ея, как может возвещать о ней и явною ее творить другим? Или как дерзнет он говорить что–либо о том, чего не знает, и чего не видел никогда? Если же покусится учить о таковых вещах, то найдется ли в мире другой человек, более его несмысленный? И не будет ли он безсловеснее самых безсловесных? Ибо, как видите, безсловесныя животныя сохраняют природу свою и чин свой, и ни одно из них не выходит из пределов своих. Но он, созданный руками Божиими и почтенный достоинством разумности и самовластием, не как должно употребил полученное им достоинство, не познал немощности своей, не пребыл в благах, дарованных от Бога естеству его, и не устоял в пределах своих, не познав меры своей. Как денница, или после него и Адам, вышли из пределов своих и, возгордившись перед Творцем своим Богом, восхотели и сами стать богами: так, — увы! — поступил и он, вышел из пределов естества своего, возжелал того, что выше меры его, не захотел восходить на высоту духовнаго ведения путем смирения и христоподражательнаго жития, но с великою гордостию набрал оттуда и отсюда, как плинфов, словес лжеименнаго знания, затвердил их частым повторением и стал износить перед другими со славолюбием, человекоугодием и великим самомнением, мечтая, что стяжал столп богословия и духовнаго ведения, и воображая, что находится на небесах, или даже выше еще небес, стоит там и разглагольствует о Творце неба и земли и всего, что в них. Такого кто станет называть человеком, или ставить наравне с животными, или думать, что он имеет хоть какое–либо чувство? Если Адам, созданный по образу Божию и сподобившийся жить жизнию равноангельною и безсмертною, за преступление одной заповеди Божией, не только потерял то ангельское жительство, но праведно лишен и жизни вечной, и осужден на смерть, тление и клятву: то что постраждут все те из происходящих от него, которые, нося еще образ его — перстнаго, — прежде чем очистятся, — покушаются богословствовать?
Но скажи мне, прошу тебя, кто бы ты ни был, не желающий учиться тому, что касается Бога и божественных вещей, а покушающийся паче учить о том, — скажи мне, вышел ли ты из ада, т. е. из греха и вступил ли на поверхность земли? Также, как случилось тебе выдти из сего ада, по каким ступеням восходил ты оттуда и кто были твои помощники и споспешники? Был ты смраден и источал тление или, лучше скажу, смерть господствовала в тебе и ты был мертв, — скажи же мне, каким способом ожил ты? Как победил ты смерть греховную и убежал из рук ея? И опять после того, как вышедши из ада вступил ты на землю, скажи, каким способом избавился ты от тления и клятвы? И еще, как поднялся ты с земли и востек на небо? На какую колесницу возсел ты, или какое облако взяло тебя от земли? Открой нам все это и разскажи; и тогда мы примем тебя, если и о Боге будешь вести беседу со страхом, мерно и сдержанно. Если же без того, о чем я сказал (что все таинственно всегда происходит с теми, кои взошли в мужа совершенна, в меру возраста исполнения Христова), и прежде исполнений заповедей Христовых, дерзостно покусишься ты беседовать о Боге, то мы отвратимся от тебя, как от вышедшаго из ума и бесноватаго. Ибо и пророк Илия не без огненной колесницы взят с телом на небо, и Владыка наш Христос не без облака вознесся от земли. Хотя и Илию Бог мог преложить от земли на небо без огненной оной колесницы, и Владыка наш Христос мог взойти на небеса без облака и сопровождавших его Ангелов; однакожь не сделали этого, чтоб тем научить нас, что ум наш всеконечно имеет нужду в ином некоем, кто бы возвел его на небеса, показал тамошние виды и открыл тайны Божии. Ибо как птице нельзя летать без крыльев, так и уму нашему невозможно востечь в те области, из коих он низпал, если не имеет Духа Святаго, который бы возвел его туда и сшествовал ему. Кроме того, Илия взят на небо огненною колесницею, и Господь вознесся на облаке с Ангелами, еще для того, чтоб как свое вознесение, так и вознесение раба своего Илии подтвердить не словами только, но и делами, и тем научить и нас не прельщаться одними словами, и не всякому верить человеку, который называет себя духовным, но удостоверяться прежде из жизни его и от дел его, согласны ли слова его и дела его с учением св. отец; и тогда уже принимать его и слушать слова его, как слова Христовы. Если же слова его и дела не согласны с учением св. отец; то не следует принимать его, а напротив отвращаться от него, хотя бы он воскрешал мертвых и иныя многия творил чудеса; особенно когда увидим, что он не принимает никаких внушений, коими хотят убедить его — изменить свое неправое мудрование, а остается упорно в своей прелести, воображая, будто жительство свое имеет на небесах. Богодухновенному учению мы от начала научены Апостолами Христовыми и божественными отцами нашими; почему отвергаем все пустыя и безполезныя суесловия тех, которые все время свое проводят в пытании и изследовании того, что непостижимо для самих Ангелов, и держим исповедование веры нашей сохранно невредимым и неколеблемым, — так, как приняли его в начале от самих Апостолов. Мы веруем в Отца и Сына и Святаго Духа, Троицу неслиянную и нераздельную, в которую крестились, коею живем и от коей в зависимости состоим и здесь и в вечные веки. От сей Святой Троицы имеем мы как бытие, так и
