плюгавому: — Вы закончили со своим? Да? Прекрасно, можете идти!
— Я тоже?
— Да! Вы тоже! Вы тоже!
Беербоом и Куфальт опять на улице.
— Зачем вы их нарочно заводите? Какой в этом смысл? — сразу набрасывается на напарника Куфальт. — Мне за вас просто стыдно.
— Этих типчиков обязательно надо драить с песочком. Они же тупы, как пробка. И я не знаю радости слаще этой. Своего надзирателя в тюряге я, знаете, как…
— Да я не против, если кого за дело. Но просто так… Нет, я с вами в участок больше не пойду.
— А я при вас больше не буду, раз вам неприятно. Ну, чем мне было заняться, сидя в каменном мешке столько лет? Когда каждый день похож на другой и ничего не происходит… Начинаешь скандалить, чтобы хоть как-то душу отвести.
— Ваша правда, в тюрьме я тоже скандалил. Но теперь-то мы оба на свободе.
— До меня это все еще не доходит. Понимаете, в глубине души я не верю, что вышел на волю. И надолго ли? Скоро опять окажусь за решеткой.
— Да бросьте вы!
— Видите вон ту девушку, что на скамейке сидит, с детской коляской? Мила, правда? Что, если подойти к ней и спросить: «Фройляйн, не хотите ли заиметь еще одного, уже от меня?»
— Зачем? Что она вам сделала? Она и сама еще почти ребенок.
— Не знаю. Но во мне такая злость кипит. На все! Ей хорошо, живет себе и не знает что почем. Почему бы не открыть ей глаза? Все люди — мразь. Почему бы и ей не быть мразью? Ах, Куфальт, у меня так тяжело на душе, сейчас бы залечь и поплакать вволю!
Настроение — лучше быть не может. И обед был хорош, по две мясных зразы на брата.
А теперь Куфальт опять возится со шрифтом машинки, буквы уже отмыты, теперь он их просушивает и смазывает шарниры промасленной тряпкой. Работает он спокойно, не спеша, и на душе у него светло и благостно.
Беербоом сразу после обеда смылся и залег, опять, наверное, поплакать захотелось. Но его отсутствие очень быстро заметили. До бюро донеслись сверху раскаты начальственного баса и протестующие выкрики Беербоома, после чего он и сам явился, подгоняемый Зайденцопфом.
— Время работы — это время работы. Вы подписались под правилами распорядка дня.
— А я и не читал, что подписывал.
— Нечего-нечего-нечего! Садитесь и работайте, как все…
— У меня нервы не выдерживают, не могу я сидеть сиднем девять часов кряду.
— Но деньги вы хотите заработать? Так что давайте пишите! Ну, пишите! Смотрите, вон у Маака сколько сделано, а у вас…
Да, непохоже, чтобы Беербоом сегодня успел написать полторы тысячи адресов. Куфальт прикидывает на глаз, сколько конвертов в стопке, что высится перед Беербоомом. Примерно сотни три. Сорок пять пфеннигов за сотню. Нет, нынче Беербоому и на харч не заработать…
Зато Маак, этот тощий бледный верзила, строчит как заведенный. Бросит беглый взгляд в список адресов, и рука уже пишет, миг — и адрес готов. Сотня за сотней, стопка за стопкой вырастают перед ним на столе. Но он и головы не поднимает, работает ритмично, как машина, адрес за адресом, лицо каменное, он пишет.
Лишь время от времени от встает, — как, впрочем, и все остальные, — шествует мимо лысого цербера Мергенталя в прихожую и спускается в подвал. И Мергенталь каждый раз ворчит ему вслед что-нибудь вроде: «Опять приспичило!», «Не задерживайтесь там!», «Могли бы еще потерпеть!»
Когда Маак поднимается в очередной раз, Куфальт выходит вслед за ним. Мергенталь бормочет себе под нос: «Там уже занято», но Куфальт, как и все остальные, не обращает внимания на эту воркотню и спускается в подвал.
Как и следовало ожидать, внизу находится клозет. Как и следовало ожидать, он занят. И как опять- таки следовало ожидать, там сильно накурено.
Дожидаясь своей очереди, Куфальт тоже сворачивает себе самокрутку и закуривает.
Слышно, как спускают воду; Маак выходит из уборной и молча направляется мимо Куфальта. Но, заметив, что тот приветливо улыбнулся, вполголоса бросает на ходу:
— Курить только внутри уборной. Если Зайденцопф застукает, наложит штраф. Мергенталь только ворчит, с таким надсмотрщиком еще жить можно.
— Спасибо, — говорит Куфальт и опять улыбается. — Большое спасибо!
И Маак уходит. Но вдруг оборачивается:
— На вашем месте я бы спросил Зайденцопфа, когда он в следующий раз появится у нас в бюро, сколько он вам заплатит за чистку машинки. А то на бобах останетесь.
— Верно, — благодарно отзывается Куфальт. — Обязательно спрошу.
— Тридцать пфеннигов в час, такой здесь тариф.
— Еще раз большое спасибо. Запомнил — тридцать пфеннигов. А вы живете здесь, в приюте?
— Мне уже пора, — отвечает Маак и удаляется.
Когда Куфальт возвращается в бюро, никто не обращает на него внимания. Все поглощены скандалом, вернее, своего рода бунтом, который учинил Беербоом.
Отшвырнув ручку, он завопил, что не в силах больше строчить и строчить, что от этого свихнуться можно, что эта писанина хуже тюрьмы и каторги. Зачем же его на волю выпустили? Разве для того, чтобы опять запрячь?
Мергенталь пытается его успокоить:
— Это только поначалу тяжко. А потом втянетесь, обвыкнете, и в конце концов все пойдет само собой, как будто так и надо.
— Да не могу я, не выдержу я этой принудиловки! Выпустите меня отсюда, хоть на полчаса! Обещаю, что вернусь! Но я больше не могу здесь торчать… Кругом город, а я сижу, как в клетке! Я уже одиннадцать лет просидел, хватит!
Его понесло, он клокочет и захлебывается словами.
На шум появляется Зайденцопф.
— Ну, что тут опять стряслось? Послушайте, дитя мое, дорогое, милое дитя мое, так нельзя. Вы мешаете работать остальным.
— Выпустите меня отсюда. Просто на улицу. Почему вытащили меня из постели? Я бы всласть поплакал во сне… Выпустите меня!
— Но, господин Беербоом, вы же взрослый человек, вы же знаете, что такое правила. Здесь каждому положено отработать в день девять часов.
— А я хочу выйти отсюда! Не то все перебью…
— Беербоом, может, мне вызвать полицию? Сами знаете…
Мергенталь прошептал что-то на ухо Зайденцопфу, тот задумался.
— Ну, хорошо. Возьму всю ответственность на себя. Беербоом, еще три часа посидите здесь и поработаете, а потом отвезете на тележке готовые конверты на почту. Господин Мергенталь проводит вас. Вот вы и выйдете отсюда. Нет, больше никаких возражений. Сначала поработайте как следует, иначе и этого не разрешу. У вас же еще почти ничего не сделано. За почерком тоже надо бы последить. Кто сможет разобрать такие каракули? Написанные у нас адреса должны производить приятное впечатление, адресат должен радоваться при одном взгляде на письмо. Понимаете, Беербоом, вот если вы пишете «господину обер-секретарю», вы должны с чувством выписать частичку «обер», чтобы адресат это ощутил и порадовался тому, что многого в жизни достиг. Писание адресов — это своего рода искусство, а вовсе не тягомотина какая-то. Вот это хорошо, дорогой мой Маак, на ваш стол и посмотреть приятно. Вскоре я раздобуду для вас хорошее место.
— Вы обещали мне это еще полтора года назад, господин Зайденцопф.
— Ну, а у вас как дела, дорогой Куфальт? О, прекрасно, замечательно, все опять блестит и сверкает. Не правда ли, вам доставляет радость наводить чистоту и порядок? Настоящего мужчину это всегда