большому и к малому? Например, если бы кто-нибудь упорствовал в разумном расходовании денег, зная при этом, что, потратив эти деньги, он приобретет большее, назовешь ли ты это мужеством?
Лахет. Нет, конечно, клянусь Зевсом.
Сократ. А если, например, врач, когда у его сына или у кого другого воспаление легких и тот просит есть или пить, не уступит ему, но воздержится?
Лахет. Нет, и это вовсе не стойкость.
Сократ. Но возьмем мужа, что проявляет стойкость в войне и стремится сражаться на разумном основании, поскольку он знает, что другие ему помогут, что он выступает против меньшего числа врагов и вдобавок худших воинов, чем его соратники, да еще и позиция его лучше, – назовешь ли ты стойкость, основанную на такой разумности и предусмотрительности, мужественной или же скорее припишешь это свойство тому, кто, находясь в войске противника, стремится оказать сопротивление и устоять?
Лахет. Тому, думаю я, кто находится в войске противника, мой Сократ.
Сократ. Но такая стойкость будет менее разумной, чем первая.
Лахет. Ты прав.
Сократ. И того, кто со знанием дела противостоит коннице в конном бою, ты назовешь менее мужественным, чем того, кто в этом деле не смыслит?
Лахет. Мне кажется, да.
Сократ. А также и того, кто стоек в искусстве метания из пращи, стрельбы из лука или в другой какой-то сноровке?
Лахет. Несомненно.
Сократ. И о тех, кто хотят, спустившись в колодец и погрузившись в него поглубже, проявить в этом занятии стойкость, не будучи искушенны в нем или в чем-то подобном, ты скажешь, что они мужественнее, чем искушенные?
Лахет. Но кто сказал бы иначе, Сократ?
Сократ. Никто, если бы мыслил подобным образом.
Лахет. А ведь я так и мыслю.
Сократ. Однако такие люди, Лахет, менее разумны, когда идут на риск и когда проявляют стойкость, чем те, кто делает то же самое, владея искусством?
Лахет. Очевидно.
Сократ. А разве безрассудная отвага и стойкость не показалась нам прежде постыдной и вредной?
Лахет. Безусловно, показалась.
Сократ. Мы же признали, что мужество – это нечто прекрасное.
Лахет. Признали.
Сократ. А теперь мы снова твердим, что это постыдное – безрассудная стойкость – называется мужеством?!
Лахет. Похоже, что да.
Сократ. И тебе кажется, что это у нас хорошо получается?
Лахет. Нет, Сократ, клянусь Зевсом, наоборот!
Сократ. Значит, Лахет, по твоим словам, мы – я и ты – настроены не на дорийский лад: ведь дела у нас не созвучны со словами, потому что кто-то сможет, если подслушает наш разговор, сказать, что на деле мы с тобою причастны мужеству, на словах же – нет.
Лахет. Ты говоришь сущую правду.
Сократ. Ну и что же? Хорошо ли, по-твоему, находиться нам в таком положении?
Лахет. Нет, нисколько.
Сократ. Желаешь ли ты, чтобы мы хоть немного последовали сказанному?
Лахет. Чему же мы должны последовать и насколько?
Сократ. А рассуждению, повелевающему быть стойкими. Итак, если тебе угодно, давай останемся при нашем исследовании и будем стойкими, чтобы само мужество не посмеялось над нами за то, что мы немужественно его ищем, коль скоро стойкость, как таковая, часто оказывается мужеством.
