Лахет. У меня привычка, Сократ, не отступать; и хоть я и не искушен в подобных речах, однако сказанное задело меня каким-то образом за живое, и я негодую при мысли, что не могу выразить в словах то, что у меня на уме. Мне кажется, я понимаю, что такое мужество, и не знаю, каким образом оно от меня только что ускользнуло, так что я не могу схватить его словом и определить.
Сократ. Так не думаешь ли ты, мой друг, что надо пустить по его следу хорошего ловца, который его не упустит?
Лахет. Да, ты во всех отношениях прав.
Сократ. Давай же привлечем к этой охоте нашего Никия – быть может, он окажется проворнее нас?
Лахет. Я согласен. Почему нам не поступить таким образом?
Сократ. Мой Никий, приди же на помощь, если ты в силах, своим друзьям, терпящим невзгоду в словесной буре[27]: ты видишь, в каком мы сейчас затруднении. Сказавши нам, что именно ты считаешь мужеством, ты высвободишь нас из пут и подкрепишь своим словом то, что ты мыслишь.
Никий. Мне давно кажется, мой Сократ, что вы неверно определяете мужество, а прекрасными речами, которые я уже от тебя слышал, вы не воспользовались.
Сократ. Какими же это речами, Никий?
Никий. Мне часто доводилось от тебя слышать, что каждый из нас хорош в том, в чем он мудр, там же, где он невежествен, он плох.
Сократ. Клянусь Зевсом, Никий, ты говоришь правду.
Никий. Значит, если мужественный человек хорош, ясно, что он и мудр.
Сократ. Ты слышишь, Лахет?
Лахет. Слышу, хотя и не очень понимаю, о чем он.
Сократ. А я, мне кажется, понимаю, и мне представляется, что он называет мужество некой мудростью.
Лахет. Какой же это мудростью, Сократ?
Сократ. Ты спрашиваешь об этом у Никия?
Лахет. Да, именно у него.
Сократ. Так ответь же ему, Никий, какую именно мудрость считаешь ты мужеством; ведь не премудрость же игры на флейте.
Никий. Ни в коей мере.
Сократ. И также на кифаре.
Никий. Конечно, нет.
Сократ. Но что же это за наука и о чем она?
Лахет. Ты очень правильно ставишь перед ним вопрос, Сократ; пусть скажет, что это за наука.
Никий. Я имею в виду, Лахет, науку о том, чего следует и чего не следует опасаться как на войне, так и во всех прочих делах.
Лахет. Как нескладно он говорит, Сократ!
Сократ. Почему тебе так кажется, Лахет?
Лахет. Да потому, что мудрость не имеет никакого отношения к мужеству.
Сократ. Но Никий так не считает.
Лахет. Нет, клянусь Зевсом! Отсюда-то его пустые слова.
Сократ. Так, может быть, научим его, а не будем над ним насмехаться?
Никий. Нет, мой Сократ, Лахет этого не желает; он хочет сказать, что я болтаю вздор, потому что сейчас только оказалось, что он сам говорит пустое.
Лахет. Да, мой Никий, весьма хочу, и постараюсь свои слова подтвердить. Да, ты говоришь вздор. Разве, например, врачи не знают, чего надо опасаться в болезнях? Или тебе кажется, что это знают только люди мужественные? А может быть, ты как раз врачей и называешь мужественными людьми?
Никий. Нет, вовсе нет.
Лахет. Тогда, думаю я, земледельцев. Ведь знают же они всё опасное в земледелии, точно так же как и все прочие мастера в своих ремеслах понимают, чего надо и чего не надо страшиться. Но от этого они ничуть не становятся мужественнее.
