люди.
– Да, это очень похоже на правду, – подтвердил Лисид.
– Мне тоже так кажется, – добавил я, – хотя кое-чем я и недоволен в сказанном: давай, во имя Зевса, посмотрим, что я подозреваю. Дружит ли подобный с подобным, насколько он ему подобен, и полезен ли такой человек другому, подобному ему человеку? Или лучше вот так: какую может принести пользу или вред любое подобное любому другому подобному, кои оно не принесло бы себе самому?
Либо что оно может претерпеть, если не то, что и от самого себя? Как могут такие подобные люди тянуться друг к другу, если они не могут оказать друг другу никакой помощи? Возможно ли это?
– Нет, невозможно.
– Но может ли быть милым то, к чему нет тяготения?
– Ни в коем случае.
– Значит, подобный подобному – не друг. А хороший человек может быть другом хорошему в той мере, в какой он хорош, а не в той, в какой он ему подобен?
– Возможно.
– Далее, хороший человек, в той мере, в какой он хорош, не довлеет ли настолько же самому себе?
– Да, довлеет.
– Тот же, кто довлеет себе, ни в чем не нуждается по причине этого самодовления.
– Несомненно.
– А тот, кто ни в чем не нуждается, ни к чему и не тяготеет.
– Да, это так,
– Далее, кто не тяготеет к чему-то, тот и не любит.
– Конечно, нет.
– Тот же, кто не любит, – не друг.
– Ясно, что это так.
– Каким же образом – начнем с этого – могут быть хорошие люди друзьями хорошим, если они, будучи далеки друг от друга, не испытывают взаимного тяготения и довлеют самим себе, живя порознь, да и находясь вместе, не могут принести друг другу никакой пользы? И какое ухищрение может заставить таких людей высоко друг друга ценить?
– Да никакое, – отвечал Лисид.
– Ну а не ценя друг друга, они не могут быть и друзьями.
– Это правда.
– Вникни же, мой Лисид, насколько мы отклонились от истины. Пожалуй, мы находимся полностью в заблуждении.
– Как же это? – спросил он.
– Мне случилось некогда слышать от кого-то – сейчас я это припоминаю, – будто подобное подобному и хорошие хорошим в высшей степени враждебны[22]; при этом он ссылался в качестве свидетеля на Гесиода, сказавшего, что
Гончар гончара ненавидит, аэд не выносит аэда,
А нищего – нищий…[23]
И относительно всего остального он таким же образом утверждал, будто неизбежно, что, чем более одно подобно другому, тем более оба они исполнены взаимной неприязни, зависти и вражды, в то время как самое между собой несходное преисполнено дружбы[24]. Поэтому бедный неизбежно будет другом богатому, слабый – сильному, ибо они могут в таком случае рассчитывать на помощь, болезненный же человек будет другом врачу; и точно так же всякий несведущий человек будет любить и уважать сведущего.
В еще более возвышенных выражениях он рассуждал о том, что подобное никак не бывает дружественно подобному, но дело обстоит прямо противоположным образом: величайшая дружба существует между крайними противоположностями. И каждый вожделеет именно к своей крайней противоположности, но не к своему подобию: сухое стремится к влажному, холодное – к горячему, горькое – к сладкому, острое – к тупому, пустота – к наполненности, а наполненность – к пустоте, и все прочее – таким же точно порядком[25].
Ведь противоположное питает противоположное, тогда как подобное не получает ничего от подобного. В самом деле, мой друг, говоря это, он показал себя весьма изысканным человеком: прекрасно ведь это сказано. А вам, – спросил я, – как нравится его речь?
