– Очень нравится – в том виде, как мы ее сейчас слышим, – сказал Менексен.
– Итак, скажем мы, что противоположное в высшей степени дружественно противоположному?
– Да, конечно.
– Но, – возразил я, – не странно ли это, Менексен? Ведь тут же на нас, ликуя, набросятся все эти высокомудрые мужи – любители противоречий, вопрошая, не в высшей ли степени противоположны между собою вражда и дружба? И что мы им ответим? Быть может, необходимо признать, что здесь они правы?
– Да, это необходимо.
– Так что же, – спросят они, – враждебное дружественно дружественному или дружественное – враждебному?
– Ни то ни другое. – отвечал Менексен.
– А справедливое – несправедливому, скромное – невоздержному или благое – дурному дружественны?
– Нет, мне кажется, это неверно.
– Однако, – возразил я, – если что-либо бывает дружественным чему-то в силу крайней противоположности, необходимо и этим вещам быть дружественными?
– Необходимо.
– Следовательно, ни подобное подобному, ни противоположное противоположному не бывает дружественным.
– Похоже, что не бывает.
– Рассмотрим же еще вот что, дабы от нас впредь не утаилось, что дружественное поистине не имеет отношения ко всем этим вещам, но ни хорошее ни дурное не бывает дружественным хорошему[26].
– Что ты имеешь в виду? – спросил Менексен.
– Клянусь Зевсом, – отвечал я, – я и сам этого хорошенько не знаю, но испытываю настоящее головокружение из-за сложности рассуждения. Быть может, согласно древней поговорке, нам мило прелестное[27]: слова эти напоминают что-то легкое, гладкое, лоснящееся; возможно, поэтому-то они от нас всячески ускользают. Итак, я утверждаю, что благо прекрасно. Ты не согласен?
– Нет, согласен.
– Далее, я утверждаю как своего рода пророчество, что прекрасному и благому дружественно то, что и не хорошо и не дурно. Послушай же, к чему относится мое прорицание. Мне представляется, что существуют как бы неких три рода – хорошее, дурное и третье – ни хорошее ни дурное [28]. А ты как считаешь?
– Точно так же, – отвечал Менексен.
– И при этом ни хорошее хорошему, ни дурное дурному, ни хорошее дурному не бывают дружественными – это запрещает наше прежнее рассуждение. Таким образом, если что и бывает дружественным другому, то остается ни хорошее ни плохое в качестве дружественного либо хорошему, либо такому же, как оно само. Ведь плохому ничто не может быть дружественным.
– Это правда.
– Но и подобное не может быть дружественным подобному, как мы сказали недавно. Не так ли?
– Да.
– Значит, ни хорошее ни плохое не будет дружественным такому же, как оно само.
– Очевидно, нет.
– Таким образом, одно только то, что и не хорошо и не плохо, может оказаться дружественным хорошему.
– Похоже, что это неизбежно.
– Итак, мои мальчики, теперешнее рассуждение указало нам, по-видимому, прекрасный путь? – спросил я. – Если мы пожелаем представить себе здоровое тело, то поймем, что оно не нуждается ни во врачебном искусстве, ни в получении какой-либо пользы; оно довлеет себе, так что ни один здоровый человек не будет другом врачу: ведь он здоров. Не так ли?
– Именно так.
– А больной человек из-за своей болезни будет в нем нуждаться?
– Как же иначе?
– Ведь болезнь – это зло, врачебное же искусство – нечто полезное и благое.
