справедливости можно назвать нечистыми, добавим в нашем рассуждении, что в сильных удовольствиях отсутствует мера, а несильным, напротив, свойственна соразмерность. Установим, что удовольствия, которые имеют большую величину и силу и бывают такими то часто, то редко, относятся к роду беспредельного, в большей или меньшей степени проникающему тело и душу, другие же удовольствия отнесем к числу соразмерных.
Протарх. Ты говоришь совершенно верно, Сократ.
Сократ. Сверх того, нужно рассмотреть еще некоторые свойства удовольствий.
Протарх. Какие?
Сократ. Что вообще следует отнести к истине: чистое и несмешанное или же сильное, многочисленное, большое и самодовлеющее?
Протарх. Чего ты добиваешься своим вопросом, Сократ?
Сократ. Я забочусь, Протарх, о том, чтобы при исследовании удовольствия и знания не было упущено ничего чистого или нечистого, содержащегося в том и другом; пусть все чистое, явившись на суд – мой, твой и всех здесь присутствующих, легче приведет нас к решению.
Протарх. Совершенно верно.
Сократ. Так вот, обо всем том, что мы называем чистыми родами, мы будем рассуждать таким способом: выбрав сначала один из них, подвергнем его рассмотрению.
Протарх. Какой же род мы выберем?
Сократ. Сначала, если хочешь, рассмотрим род белизны.
Протарх. Прекрасно.
Сократ. Итак, каким образом она бела и что такое для нас ее чистота? Есть ли она самое большое и многочисленное или же то, что свободно от всякой примеси и в чем не содержится ни частицы другой какой-либо краски?
Протарх. Ясно, что она – самое чистое.
Сократ. Правильно. Не признаем ли мы ее, Протарх, самой истинной и вместе с тем самой прекрасной белизной, а не тем, что встречается чаще всего и больше всего?
Протарх. Совершенно правильно.
Сократ. Следовательно, если мы скажем, что небольшая чистая белая вещь и белее, и вместе с тем прекраснее и истиннее большой смешанной белой вещи, то наши слова будут совершенно правильны.
Протарх. Как нельзя более правильны.
Сократ. По-видимому, у нас не будет надобности в большом числе таких примеров для рассуждения об удовольствии: довольно и этого, чтобы сообразить, что всякое, даже незначительное и редко выпадающее нам удовольствие, раз оно чисто от страдания, приятнее, истиннее и прекраснее, чем сильное и многочисленное.
Протарх. Да, одного этого примера вполне достаточно.
Сократ. Ну а что ты скажешь о следующем? Разве не слышали мы об удовольствии, что оно всегда – становление и что никакого бытия у удовольствия нет? Искусники те[50], кто пытается доказать нам это, и мы должны им за это быть благодарны.
Протарх. Как так?
Сократ. Я рассмотрю это, задавая тебе, дорогой Протарх, вопросы.
Протарх. Говори же и спрашивай.
Сократ. Допустим, что существует два [начала]: одно – само по себе, другое же – вечно стремящееся к иному.
Протарх. Что же это за начала, о которых ты говоришь?
Сократ. Одно начало по природе своей всегда почтенно, другое же уступает ему в достоинстве.
Протарх. Скажи еще яснее.
Сократ. Мы нередко видим благородных юношей в сопровождении их мужественных поклонников.
Протарх. Весьма часто.
Сократ. Подыщи же к этим двум другие две вещи, подобные им, среди всех вещей, которые мы считаем существующими.
Протарх. Третий раз повторяю, Сократ, говори яснее, что ты имеешь в виду.
