полузабытье. Малая часть ее сознания бодрствовала и сообщала Ефимии о действиях Наталии, а затем и Анастасии: вот ее, Ефимию, раздевают, протирают тело ароматным уксусом, переворачивают, укрывают. Зато бОльшей частью Ефимия погрузилась в воспоминания детства, когда босоногой деревенской девчонкой пасла гусей на лугу, и не ведала еще о своих способностях колдуньи, и матушка звала ее Фимкой и больно хлестала хворостиной за шалости. В те времена бичующая церковь не воспретила еще пользование сокращенными, укороченными именами, и городов было не так уж много, все больше деревни и села, и столица была еще не в Дане, называемом тогда Данов город, а в Яблоновом Саду. А еще в Межгорье имелись тогда не только колдуньи, но и колдуны-мужчины, только звали их не колдунами и колдуньями, а смотрецами и смотрицами, потому как основное их дело было следить за страшными ночными тварями, выпивающими из людей души. Тогда ночной нечисти водилось в достатке в окрестностях любого поселения, и дело смотрецов было нужным и важным, а сами они — уважаемыми более монахов и священников гражданами. Ах, грехи наши тяжкие!..
Ефимия очнулась от забытья, когда Анастасия влила ей в рот стопку крепкой домашней водки собственной гонки. И закашлялась от неожиданности. И села в постели.
— Ох, — только и могла она сказать.
Анастасия, стоявшая — руки в боки — посреди комнаты, смотрела на Ефимию сердито.
— Ты что это, матушка, камни таскала, что ли? Или взапуски со своим монашком бегала? — грозно спросила она. — В твои лета надобно беречься. Чем это ты себя так загоняла, неужто одной только прогулкой на рынок и обратно?
— Пророчество мне было, — сказала Ефимия виновато. Рядом с Анастасией, крепко сбитой высокой бабой средних лет, самой талантливой из ныне живущих колдуний, Ефимия всегда чувствовала себя неуютно. Слишком старой, слишком слабой, бездарной в конце концов.
— Сказки-то мне не рассказывай, — заявила Анастасия. — Тоже мне, пророчица вдруг объявилась!
— Было, — упрямо повторила Ефимия. — Даже почти что два пророчества, только второе отчего-то не оформилось окончательно.
— Неужто уж в маразм впала? — пробормотала Анастасия себе под нос. Сказано было тихо, но Ефимия услышала. И обиделась. И расшумелась. И обозвала Анастасию толстой коровой, безмозглой девчонкой и еще другими словами, покрепче.
Юный брат Дамян застал ссору в самом разгаре. Ефимия подпрыгивала на постели, сжимая кулачки и брызгая слюной, и сыпала оскорблениями, Анастасия же, упирая могучие, как у кузнеца, руки в мощные бока, орала одно и то же:
— Сама такая, сама такая, от такой слышу!
— Ох, — только и смог сказать Дамян.
Женщины опомнились.
Ефимия натянула одеяло до самого подбородка, прикрывая ветхую и заплатанную, некогда вышитую рубашку. Анастасия опустила руки по швам, выпрямилась, словно аршин проглотила, и сухо сказала:
— Ну, я здесь уже не нужна. Ожила твоя болящая, как видишь.
— Так что с ней было?
— А ничего и не было, — отрезала Анастасия. — Устала просто. А так — она бабка здоровая, как бык. Еще и на твоих поминках плясать будет.
— На твоих, Анастасия, и с наслаждением! — крикнула Ефимия. И спряталась под одеялом.
— А что ей можно, что нельзя? — допытывался Дамян. — А то ведь она такая, за все хватается, все ей хочется…
Анастасия сурово глянула в сторону Ефимии, хотела, видно, отомстить старухе за ссору, но привычка к честному исполнению долга взяла верх.
— Да все ей можно, — сказала она устало. — Но и все нельзя. Ей главное не увлекаться. В ее возрасте важна умеренность. Спать в меру, гулять в меру. Переедать нельзя, напиваться… Да она сама все это знает.
— Знать-то знает, — сказал Дамян и сокрушенно вздохнул.
Анастасия еще раз посмотрела на Ефимию, поджала губы и нехотя произнесла:
— Ты бы, Дамян, поговорил бы с Татьяной, пророчицей. Эта вот утверждает, что ей пророчество было. В первый раз слышу, чтоб на старости лет новые таланты прорезАлись, однако же всяко бывает.
Ефимия подтянула одеяло к носу, чтобы скрыть довольную ухмылку. Все-таки Анастасия ей поверила.
Татьяна, тощая некрасивая девица с вечно кислым выражением лица, как будто она только что плакала или вот-вот заплачет, долго и дотошно выспрашивала Ефимию об обстоятельствах, сопровождавших неожиданное открытие нового дарования. Считала пульс, смотрела белки глаз, щупала зачем-то голову старухи.
— Сейчас я не могу ничего определенно сказать, — заявила она наконец. — Нужно было раньше меня позвать, а так слишком много времени прошло. Какой-то отголосок чувствуется, но слабый. А может, я этот отголосок чувствую, потому что ты, Ефимия, меня убедила. Я, видите ли, легко поддаюсь внушению.
Она вздохнула, посмотрела на Дамяна, потом на Ефимию, и снова перевела взгляд на Дамяна.
— А если ей и вправду было пророчество, так упадок сил — вполне обычная реакция. Поэтому ей нужно что-нибудь подкрепляющее, куриный бульон, например, или вино с молоком и медом. Или…
— Спать хочу, — сказала Ефимия, отворачиваясь к стенке. Ей надоела вся эта возня вокруг. — Идите все.
— Ты, Дамян, иди, — сказала Татьяна, горестно вздохнув. — Поздно уже. А я с ней посижу. Может, ей что нужно будет…
— И ты иди, — Ефимия заворочалась в постели, умащиваясь поудобнее. — Если что, я Наталию кликну.
— Наталии пока что нету дома, — Татьяна снова вздохнула, как будто факт отсутствия соседки Ефимии наполнил ее душу печалью. — Я подожду ее прихода.
— Ну, ладно, — отозвался Дамян нехотя. — Но, если что, зовите.
Он ушел, попрощавшись. Татьяна, вздыхая, прислушивалась к его шагам.
— Хороший он парень, — сказала она, когда звук шагов Дамяна стих. — Повезло тебе.
Ефимия промолчала. Она не считала, что ей с Дамяном так уж повезло. Кроме того, она не расположена была к разговорам. У старости, как и у болезни, есть свои преимущества: можно вести себя невежливо, можно делать вид, что не слышишь или не понимаешь элементарных вещей, и тебя не сочтут грубой.
— Только не спи пока, Ефимия, дело есть, — продолжала Татьяна. — Я при Дамяне не хотела говорить. Не спишь?
Ефимия развернулась к Татьяне лицом.
— Ну? — сердито спросила она. — Учить меня будешь чему? Как лучше предсказывать?
— Этому не учат, — Татьяна снова вздохнула. — Это или приходит, или не приходит, как само хочет. Там просто один человек хочет тебя видеть.
Ефимия от неожиданности села.
Пятьдесят лет назад она схоронила своего последнего мужа, и с тех пор жила одиноко, ни с кем особо не сближаясь. Все мало-мальски знакомые Ефимии и соседи остались в далекой северной Серебрянке, и вряд ли кто выбрался в столицу, да еще и явился навестить ее, Ефимию, да еще и ночью. Подруги ее юности, ее родственники — все умерли давным-давно, потомков у нее не было. Был, правда, правнучатый племянник, но уж он-то никогда не захотел бы видеть Ефимию ни в каком качестве, потому что правнучатым Ефимии племянником, правнуком ее младшей сестры был преподобный Астафий, глава бичующей церкви Межгорья и яростный ненавистник колдовства.
— Кто? — хрипло спросила она. Мелькнула мысль о горянке и ее родственнице, Хильде; может быть, женщине захотелось узнать о колдуньях побольше? Но эту мысль Ефимия отмела, как неправдоподобную.
— Молодой такой, не старше Дамяна, — ответила Татьяна. — Красивый. Он в сумерках перелез через