этого порядка и «волны лугов шумящих», так как «шум здесь скорее выражает неспокойное колебание трав… (сравни шум, оптически потрактованный в сонете Алушта днем, строка II)… Тишина трехстиший усиливает появившееся уже чувство пустоты. Тишина эта, впрочем, не мертвая: обостряется также и слух поэта. В звуковых впечатлениях появляется теперь градация, куда войдет и заключительная неожиданность сонета, так как легче поэту услышать лет журавлей, качание мотылька на траве, скольжение ужа среди растений, чем голос с далекой Литвы. Ведь поэт не слышит его не потому, чтобы не мог не слышать…» Далее Фолькерский обращает внимание на то, что в первоначальной редакции сонета журавлей заменяли дикие гуси. «У сокола, – пишет он, – тут была понятная заинтересованность в преследовании оком жертвы, тогда как в окончательной редакции он высматривает журавлей вполне бескорыстно. Является желание заметить, что этот сокол охотился за гусем, а убил рифму. Кто знает, не эта ли перемена сонетной рифмы… стала исходным пунктом столь романтической карьеры журавля в польской поэзии?»
Другое расхождение первоначальных набросков с окончательной редакцией: «лампа Аккермана», толкуемая обычно как маяк в Аккермане, сначала была во множественном числе – «лампы Аккермана», м. б. огни города.
Сохранилось несколько черновых вариантов первого сонета. Вот перевод одного из них по тексту в примечаниях Быстржицкого в изд. Библ. Нар.
Познал и я степного езду океана (Когда воз мой) стремниной зеленой уходит Среди волн нив шумящих, в цветов половодьи Видно кое-где красный островок бурьяна. Ночь застала в пространствах бескрайного плана Звезд ладьи путеводных ищу в неба своде: Там вдали блестит небо, звезда там восходит, То блестит Днестр, то всходят лампы Аккермана. В глухом молчаньи ночи лёт неспешный слышен Диких гусей, дрожащих стражи соколиной, (Слышится, что кузнечик шепчет своей милой) И что кузнечик шепчет на ухо любимой И где уж скользкой грудью травинки колышет (Я дремлю в) Как любо дремать, видеть и всё вокруг слышать (Негами сна и бденья совместно томимым) (В полусне полуяви чувством, сном томимым) Спящим и чутким вместе, чувством сном томимым. (Стой! как тихо! слышно стая пролетает Журавлей, путь их сокол взором не проникнет, Я слышу (где) былинкой мотылек качает (Или уж с) И где уж скольким ликом к растению никнет. В такой тиши вниманье так слух напрягает, Что зов с Литвы б услышал… в путь никто не кликнет.) Этот сонет, как первый в цикле или же благодаря своей цельности, пользовался наибольшим успехом у русских переводчиков. Еще при жизни Мицкевича, который умер в 1855 году, он был переведен Вяземским, Козловым, Бенедиктовым, Познанским, Семеновым, Данилевским и другими. Чтобы дать понятие о старых переводах и степени их верности, приведу параллельные их тексты рядом с дословным переводом. Переводы принадлежат Козлову (буква К), Фету (Ф) и Майкову (М).
Дословный перевод:
Я выплыл в сухого / простор океана, Воз ныряет в зелень / и как лодка погружается, Среди волн лугов шумящих, / среди цветов половодья Миную коралловые / острова бурьяна. Перевод Козлова:
В пространстве я плыву сухого океана, Ныряя в зелени, тону в ее волнах; Среди шумящих нив я зыблюся в цветах, Минуя бережно багровый куст бурьяна. Перевод Фета:
Всплываю на простор сухого океана И в зелени мой воз ныряет, как ладья, Среди зеленых трав и меж цветов скользя, Минуя острова кораллов из бурьяна. Перевод Майкова:
В простор зеленого вплываю океана: Телега, как ладья, в разливе светлых вод, В волнах шумящих трав, среди цветов плывет, Минуя острова колючего бурьяна. Уж мрак падает, нигде / дороги ни кургана; Смотрю в небо, звезд ищу, / проводников лодки, Там вдали блестит облако? / Там денница всходит? То блестит Днестр, то взошла / лампа Аккермана. (К)
Уж сумрак. Нет нигде тропинки ни кургана; Ищу моей ладье вожатую в звездах; Вот облако блестит; – заря на небесах…
