Многоуважаемый
господин профессор!
Недавно я прочел в газете Слово (№ 78 с.г.) о существовании в Праге под Вашим руководством «Скита поэтов»[157]. Это было моей давнишней мечтой – именно скит, а не цех. Цех звучит как-то грубо, точно поэты делают стихи как профессиональные рабочие. Скит же предполагает некое братское объединение и поддержку. О ските поэтов мне пришло в голову, когда я думал о бесплодности гения и о том, что творчество в области искусства есть, м<ожет> б<ыть>, не что иное, как видоизменение творчества пола.
В газете сказано досадно мало. Ни задач, ни средств скита, конечно творческих. Я сейчас даже позавидовал тем, которые пробрались в Прагу. Но я надеюсь, что ведь можно связаться издалека и Вы не откажете мне в этом. Мне хотелось, если это возможно, быть принятым в число скитников. Я, может быть, буду чем-нибудь полезен в свою очередь.
С 1921 года моего творчества, о котором Вы, м<ожет> б<ыть>, и помните, утекло много воды и случился со мною глубокий перелом. Я впал в мистику, потому что нельзя было не впасть, если вам показывают извне оккультные вещи. Если неожиданно в глаза сверкает внешнее солнце и взрывы сопровождаются перестройкой миросозерцания. Я был там, где для того, чтобы понять, надо «дотронуться», а после того вдруг узнал, что такое вера. Но узнал несовершенно. Сразу с уклоном в церковность. И целый год я жил в самой узкой церковности, соприкасающейся с неумолимым аскетизмом. Тогда моим руководством были: «О подражании Христу»[158] и монах Евагрий (Добротолюбие т. I). Но я истощил себя, ибо было и рано, во-первых, и в «миру» производить над собою такие опыты было опасно. Тогда я перешел к отчаянью – «унынию». А после, осенью, со мною случилось удивительное явление, о котором я после читал и которое случалось с другими, но в более сильной степени, чем у меня. Выражается оно внезапностью прихода, светом (не дневным), озаряющим всё окружающее для субъекта (даже ночью), и особым миросозерцанием, справедливо называемым некоторыми «космическим сознанием»[159]. Я переживал это несовершенно, в форме некоего экстаза, и длилось это состояние, иногда доходя до мучительного, месяца три. С тех пор я успокоился. Правда, изучал таро и Бhагават Гиту, но уже не беспокоен, как раньше, не ищу «истины» или «мудрости», и, когда стали получаться малые медиумические явления (поблескивания и пр.), я бросил практику Раджа Иоги. Все эти переживания шли параллельно творчеству. Я вел как бы дневник стихами. Этот дневник (1921-1925) я назвал «Книга Книг». Отрывки из него как образцы моего письма я привожу ниже. Здесь я разрабатывал почти исключительно ямб. Занимался я довольно много теорией стихотворчества, хотя и не могу последовательно работать над собой в этой области. Мне кажется, что русское стихотворчество находится в своем детском периоде. Содержания много, много пережито во всех областях, а средств выражения почти нет. Взять хотя бы музыкальное ударение (о нем забыли, а Крылов им пользовался, и у Лермонтова: скажи-ка, дядя, ведь недаром и т.д.) или ударяемые гласные, как у Блока: идут, идут испуганные тучи. Или разве исчерпаны все тонические размеры ямбическою и дактилическою строкою, да и многое, очень многое, включая силлабическую систему, почему-то считающуюся недостойной русского языка.
Теперь я перестал писать лирику. Я случайно напал в прошлом году на особую форму стихосложения (очень подвижная, пластичная) и разрабатываю ее.
Меня удручает оторванность от остальной жизни. Кроме маленького лит<ературного> кружка «Четки», существующего у нас, я ничего не вижу. Есть у нас, правда, своя поэтическая студия, издаются рукописные журналы. Я смотрю на это серьезно: – все-таки жизнь не глохнет и даже в таких условиях пробивается маленьким ручейком.
Я был бы рад, если бы Вы приняли меня в число скитников, и, конечно, сделал бы всё для общей работы, что только могу и умею.
Ниже я привожу несколько своих пьесок из «Книги Книг».
Адрес мой: Pologne Ostrog Wol. al. Mickiewicza № 61 Gomolicki.
Остаюсь с совершенным почтением
уважающий Вас
Лев Гомолицкий.
22/II/1926 г.
P.S. «Книга Книг» включает стихотворения 1921-1924 г.г. и несколько 1920 года, и 1925 одно. Всего 185 пьес, из которых 11 больших (не знаю как назвать – они своебразны, ни поэмами, ни рассказами рука не поднимается окрестить) и одна драма в 3х актах стихами[160] .
Л.Г.
