Серия «Биографические Хроники»

много способствовало то обстоятельство, что товарищ мой и задушевный

приятель Михаил Юрьевич Лермонтов, входя в гостиную, устроенную на станции,

скомандовал содержателю ее, почтенному толстенькому немцу, Карлу Ивановичу

Грау, немедленно вставить во все свободные подсвечники и пустые бутылки свечи

и осветить, таким образом, без исключения все окна. Распоряжение Лермонтова

встречено было сочувственно, и все в нем приняли участие, вставлялись и

зажигались свечи, смех, суета сразу расположили к веселью... Во время ужина

тосты и пожелания сопровождались спичами и экспромтами. Один из них,

сказанный нашим незабвенным поэтом Михаилом Юрьевичем, спустя долгое

время потом, неизвестно кем записанный, попал даже в печать. Экспромт этот

имел для меня и отчасти для наших товарищей особенное значение, заключая в

конце некоторую, понятную только нам игру слов. Вот он:

Русский немец белокурый

(И т. д.)

М.И. Цейдлер. На Кавказе в 30-х годах // Русский вестник. 1888. № 9. С. 122

Как и все мы, грешные, Лермонтов вел жизнь свою, участвуя во всех

наших кутежах и шалостях, и я помню, как он в дыму табачном, при хлопаньи

пробок, на проводах М.И. Цейдлера, отъезжавшего на Кавказ в экспедицию,

написал известное:

Русский немец белокурый

Едет в дальнюю страну,

Где неверные гяуры

Вновь затеяли войну;

Едет он, томим печалью,

На кровавый пир войны,

Но иной, небранной, сталью

Мысли юноши полны —

где в словах «не бранной сталью» шутит над бедным Цейдлером,

влюблённым по уши в С.Н. Стааль фон Гольштейн, жену нашего полковника.

А.И. Арнольди. С. 470—471

В 1838 году ему разрешено было вернуться в Петербург, а так как талант,

а равно и ссылка уже воздвигли ему пьедестал, то свет поспешил его хорошо

принять.

Е.П. Ростопчина — А.

Дюма

...Покойный государь долго не соглашался перевести его обратно в

гвардию в 1837 году. Император разрешил этот перевод исключительно по

неотступной просьбе любимца своего, шефа жандармов графа А. X. Бенкендорфа.

Граф представил государю отчаяние старушки «бабушки», просил о

снисхождении к Лермонтову, как о личной для себя милости, и обещал, что

Лермонтов не подаст более поводов к взысканиям с него, и наконец получил

желаемое. Это было, если не ошибаюсь, перед праздником рождества 1837 года.

Граф сейчас отправился к «бабушке». Перед ней стоял портрет любимого внука.

Граф, обращаясь к нему, сказал, не предупреждая ни о чем: «Ну, поздравляю тебя

с царскою милостью». Старушка сейчас догадалась, в чём дело, и от радости

заплакала. Лермонтова перевели тогда в лейб-гвардии Гусарский полк, стоявший

на поселениях, близ Спасской Полести, в Новгородской губернии. Таково было

тогда обыкновение: выписанные в армию переводились в гвардейские полки,