расположенные вне Петербурга: так, Хвостов, Лермонтов (бывшие лейб-гусары),
Тизенгаузен (бывший кавалергард) переведены были в гродненские гусары;
Трубецкой, Новосильцев (бывшие кавалергарды) — в кирасиры его величества,
квартировавшие в Царском Селе. Впрочем, уже на святой неделе 1838 года
Лермонтов опять поступил в Лейб-гусарский полк, где и служил до второй ссылки
в 1840 году.
Первые дни после приезда прошли в постоянной беготне: представления,
церемонные визиты — вы знаете, да ещё каждый день ездил в театр, он хорош, это
правда, но мне уж надоел. Вдобавок, меня преследуют все эти милые
родственники! Не хотят, чтоб я бросил службу, хотя это мне и было бы можно:
ведь те господа, которые вместе со мною поступили в гвардию, теперь уж там не
служат.
Между тем Лермонтов был возвращен с Кавказа, и преисполненный его
вдохновениями, принят с большим участием в столице, как бы преемник славы
Пушкина, которому принес себя в жертву. На Кавказе было действительно где
искать вдохновения: не только чудная красота исполинской его природы, но и
дикие нравы его горцев, с которыми кипела жестокая борьба, могли воодушевить
великого поэта, даже и с меньшим талантом, нежели Лермонтов, ибо в то время
это было единственное место ратных подвигов нашей гвардейской молодежи, и
туда были устремлены взоры и мысли высшего светского общества. Юные
воители, возвращавшиеся с Кавказа, были принимаемы как герои. Помню, что
конногвардеец Глебов, выкупленный из плена горцев, сделался предметом
любопытства всей столицы. Одушевленные рассказы Марлинского рисовали
Кавказ в самом поэтическом виде, песни и поэмы Лермонтова гремели повсюду.
Он поступил опять в лейб-гусары.
Я пустился в большой свет. В течение месяца на меня была мода, меня
наперерыв отбивали друг у друга. Это, по крайней мере, откровенно. Все те, кого я
преследовал в своих стихах, окружают меня теперь лестью. Самые хорошенькие
женщины добиваются у меня стихов и хвалятся ими, как триумфом. Тем не менее
я скучаю. Просился на Кавказ — отказали, не хотят даже, чтобы меня убили.
Известно и ведомо да будет каждому, что мы Михаила Лермонтова,
который нам Лейб-Гвардии корнетом служил, за оказанную его в службе нашей
ревность и прилежность в наши поручики тысяча восемьсот тридесять девятого
года Декабря шестого дня Всемилостивейше пожаловали...
...Парады и разводы для военных, придворные балы и выходы для
кавалеров и дам, награды в торжественные сроки праздников 6 декабря, в Новый
год и в Пасху, производство в гвардейских полках и пожалование девиц во
фрейлины, а молодых людей в камер-юнкеры — вот и все, решительно все, чем
интересовалось это общество, представителями которого были не Лермонтов и
Пушкин, а молодцеватые Скалозубы и всепокорные Молчалины.
Но этот обретенный мной опыт полезен в том отношении, что дает мне
