Лермонтов обыкновенно заезжал к Краевскому по утрам (это было в
первые годы «Отечественных записок», в сороковом или сорок первом годах) и
привозил ему свои новые стихотворения. Входя с шумом в его кабинет,
заставленный фантастическими столами, полками и полочками, на которых были
аккуратно расставлены и разложены книги, журналы и газеты, Лермонтов
подходил к столу, за которым сидел редактор, глубокомысленно погруженный в
корректуры, в том алхимическом костюме, о котором я упоминал и покрой
которого был снят им у Одоевского, разбрасывал эти корректуры и бумаги по
полу и производил страшную кутерьму на столе и в комнате. Однажды он даже
опрокинул ученого редактора со стула и заставил его барахтаться на полу в
корректурах. Г. Краевскому, при его всегдашней солидности, при его наклонности
к порядку и аккуратности, такие шуточки и школьничьи выходки не должны были
нравиться, но он поневоле переносил это от великого таланта, с которым был на
«ты», и, полуморщась, полуулыбаясь, говорил:
— Ну, полно, полно... перестань, братец, перестань. Экой школьник...
Г. Краевский походил в такие минуты на гетевского Вагнера, а Лермонтов
на маленького бесенка, которого Мефистофель мог подсылать к Вагнеру нарочно
для того, чтобы смущать его глубокомыслие… Когда ученый приходил в себя,
поправлял свои волосы и отряхивал свои одежды, поэт пускался в рассказы о
своих светских похождениях, прочитывал свои новые стихи и уезжал. Посещения
его всегда были непродолжительны.
Идя к Грановскому, нарочно захватываю новый № «Отечественных
записок», чтоб поделиться с ним наслаждением — и что же? — он предупредил
меня: «Какой чудак Лермонтов — стихи гладкие, а в стихах черт знает что — вот
хоть его «Три пальмы» — что за дичь!» Что на это было отвечать? Спорить — но
я уже потерял охоту спорить, когда нет точек соприкосновения с человеком. Я не
спорил, но, как майор Ковалев частному приставу, сказал Грановскому, расставив
руки: «Признаюсь, после таких с вашей стороны поступков я ничего не нахожу»,
— и вышел вон. А между тем этот человек со слезами восторга на глазах слушал
«О царе Иване Васильевиче, молодом опричнике и удалом купце Калашникове».
Раз утром Лермонтов приехал к г. Краевскому в то время, когда я был у
него. Лермонтов привёз ему свое стихотворение:
— Есть речи — значенье
Темно иль ничтожно...— прочёл его и спросил:
— Ну что, годится?..
