дни и даже месяцы; однако в конце концов произошло — несомненно; природный ум, хорошая интеллектуальная база, склонность к рефлексии, общение с интеллектуалами всех мастей — ну и, надо полагать, интуитивное представление о том, что его жизненный путь странным образом рифмуется с Чьим-то еще, — помогли Гагарину сделать этот выбор.
Би-би-си: А разве встреча первого космонавта не была запланирована заранее?
Сергей Хрущев: Нет. Собственно говоря, встречу Гагарина целиком придумал Никита Сергеевич. Все думали, ну привезут его сюда <в Москву>, ну дадут какую-нибудь награду, орден Ленина, например, ну и всё. А Никита Сергеевич считал иначе. Он считал, что произошло грандиозное событие, которое надо отметить соответствующим образом (6).
Левитан в этот день много раз объявлял по радио сообщение ТАСС, от этого он, в конце концов, и охрип. А у нас на полигоне появился излюбленный тост, взятый из самодеятельной песни, которую пели в известном состоянии испытатели: «Ракета улетела, налей еще стакан, и пусть теперь охрипнет товарищ Левитан!» (5).
Сергей Хрущев: Перед вылетом из Пицунды в Москву Хрущев позвонил в Кремль и сказал, чтобы они там подготовили Гагарину достойную встречу.
Би-би-си: И Кремль постарался? (6).
Пока Гагарины отсутствовали, в их жилищных условиях (а до полета Юрия Алексеевича в космос семья жила в двухкомнатной квартире) буквально за два или три дня произошли большие изменения. В четвертом подъезде на четвертом этаже в трехкомнатной квартире жили космонавты-холостяки: Иван Аникеев, Валерий Быковский и Дмитрий Заикин. После 12 апреля их и жильцов смежной квартиры, находящейся в пятом подъезде, тут же выселили, и уже 13 апреля из Москвы прибыли строители- ремонтники, которые занялись обустройством новой квартиры Гагариных. Стены, разделявшие изолированные помещения, выдолбили, и получилась большая четырехкомнатная квартира. Интересно было наблюдать, как потом привозили новую мебель и всё, что нужно для семьи, — посуду, постельные принадлежности… Подъезжали машины, солдаты выгружали вещи и заносили их в квартиру (3).
По плану Хрущева Гагарин должен был прилететь в Москву в сопровождении истребителей. Все правительство должно было встречать его на Внуковском аэродроме. Затем его должны были провезти в открытом лимузине по Ленинскому проспекту, где бы его встречали люди. Потом митинг на Красной площади, большой прием в Кремле, награждение и так далее. Однако этот план был встречен правительством не очень дружелюбно. Многие говорили, что такая роскошь не соответствует событию. Кроме Хрущева и еще некоторых человек далеко не все понимали важность этого события.
Он вернулся в Москву и настоял, чтобы встреча прошла по его плану (6).
Во второй половине дня Юра начал готовиться к встрече в Москве. Рапорт Хрущеву он освоил за полчаса, но первое время излишне торопился. Две-три тренировки устранили этот недостаток.
Я уже знал по выступлениям Юры еще до полета, что он обладает задатками неплохого оратора.
Перед сном Юра примерил новую форму и шинель. Раза два я изображал Хрущева, а он подходил ко мне с рапортом.
На следующий день заезжал к Юре, представил ему Денисова и Борзенко из «Правды». Они будут готовить книгу Гагарина, а я буду ее редактировать (9).
Отец вспомнил, как встречали в пору его молодости челюскинцев, чкаловцев. И сейчас ему захотелось устроить нечто подобное: толпы людей на улицах, дождь листовок с неба, грандиозный митинг. То, что отец ставил на одну доску челюскинцев и Гагарина, свидетельствовало о том, что как и четыре года назад, при запуске первого спутника, ни отец, ни все мы, его окружающие, не смогли представить реакции в мире на происшедшее. Действительность превзошла все ожидания. Но тогда, в день свершения, мы не догадывались, что присутствуем в первом дне новой эры (8).
У нас маршрут был исключительный: мы пролетали над Кремлем! На очень небольшой высоте. И мы увидели Москву, запруженную людьми! Это был неподдельный, подлинный энтузиазм людей, счастливых от того, что в космосе побывал наш человек, наш соотечественник. Я спросил: «Юра, ну вы ожидали такое?» Он говорит: «Ну, я так представлял, что нерядовое дело, но чтобы такое… Это немыслимо!» (11).
Я подсела к нему. Очень посмеялся надо мной, когда я сказала, что в космосе, наверное, холодно. Сказал, что мне надо почитать Циолковского (10).
Самолет начал снижаться. Я пристроился за Гагариным. Помню, как он два раза прикладывал руку ребром к козырьку — проверял, ровно ли надета фуражка (12).
Еще из самолета я увидел вдали трибуну, переполненную людьми и окруженную горами цветов. К ней от самолета пролегала ярко-красная ковровая дорожка.
Надо было идти, и идти одному. И я пошел. Никогда, даже там, в космическом корабле, я не волновался так, как в эту минуту. Дорожка была длинная-предлинная. И пока я шел по ней, смог взять себя в руки. Под объективами телевизионных глаз, кинокамер и фотоаппаратов иду вперед. Знаю: все глядят на меня. И вдруг чувствую то, чего никто не заметил, — развязался шнурок ботинка. Вот сейчас наступлю на него и при всем честном народе растянусь на красном ковре. То-то будет конфузу и смеху — в космосе не упал, а на ровной земле свалился… (13).
То ли развязался, то ли не завязал. Мы вышли в первый салон — выпустить его на трап. Посмотрели, все ли у него в порядке, застегнут. Галстук вроде нормально — а на ботинки не обратил внимание. Дверь открыл — он пошел — идет по трапу — я глянул сзади — смотрю: у него шнурок вот так ходит правый. Меня аж пот прошиб. Полностью был распущен, вот так телепался. Он заметил — и замедлил движение, приостановился. У меня аж сердце екнуло — сейчас станет завязывать, а на него ж весь мир смотрит, дорожка красная 100 метров длиной. Он с трапа когда сходил — он <шнурок> бьет по ногам. А он пошел строевым (14).
…и все увидели это, и все мы замерли, не дыша, беззвучно молясь всем богам: «Не упади!» А он шел и шел (15).
Остановился, отрапортовал. Начались объятия (16).
Никита Сергеевич снял шляпу, крепко обнял меня и по старинному русскому обычаю трижды поцеловал.
