Второй пол

в то же время это ее осуществившаяся детская мечта. Кроме того, для девушки ее тело дорого еще и тем, что оно изумляет как что–то совершенно ей незнакомое. Она ласкает его, гладит округлость плеча, локтевой сгиб, любуется грудью, ногами. Удовольствие, получаемое от самой себя, погружает ее в мечты, для нее это нежный способ осознать свое новое состояние. Для юноши любовь к самому себе и эротический порыв к объекту, которым он хотел бы обладать, — это разные вещи. У него самолюбование обычно исчезает с наступлением половой зрелости. Что касается женщины, то тот факт, что и она сама и ее любовник воспринимают ее как пассивный объект, изначально лишает ее эротику четкой направленности. Ею движет сложный порыв: для нее знаки внимания, оказываемые мужчинами, — это признание высоких достоинств ее тела, предназначенного тем же мужчинам, и было бы упрощением сказать, что она хочет быть красивой для того, чтобы очаровывать, или что она стремится очаровывать для того, чтобы увериться в своей красоте. И в глубине души и во внешних проявлениях она не отделяет любовь к собственному «я» от внимания, которым ее удостаивают мужчины. Такое смешение ярко проявляется у Марии Башкирцевой. Мы уже знаем, что из–за позднего отнятия от груди у нее резко обострилось желание, наблюдаемое у детей, а именно привлекать к себе взгляды людей и слышать их похвалу. С пяти лет и до конца подросткового возраста вся ее любовь сосредоточена на собственной внешности, она безумно любит свои руки, лицо, грацию. Она пишет: «Моя героиня — это я…» Она хочет стать певицей и привлекать восторженные взгляды публики, на которую сама она будет смотреть с гордым пренебрежением. Это сосредоточение на самой себе выражается также и в своеобразных романтических мечтаниях. С двенадцатилетнего возраста она испытывает состояние влюбленности, которое заключается в стремлении быть любимой. При этом в обожании, которое ей хотелось бы внушить мужчине, она ищет лишь оправдание собственной самовлюбленности. Она влюбляется в герцога де X., хотя ни разу с ним даже не говорила, и воображает его у своих ног. «Моя красота поразит тебя, и ты меня полюбишь… Ты достоин лишь такой женщины, которой я когда–нибудь стану». Такую же способность видеть себя со стороны мы находим в Наташе Ростовой из романа «Война и мир».

«Мама и та не понимает. Это удивительно, как я умна и как… она мила», — продолжала она, говоря про себя в третьем лице и воображая, что это говорит про нее какой–то очень умный, самый умный и самый хороший мужчина… «Все, все в ней есть, — продолжал этот мужчина, — умна необыкновенно, мила и, потом, хороша, необыкновенно хороша, ловка — плавает, верхом ездит отлично, а голос! Можно сказать, удивительный голос!»…

Она возвратилась в это утро опять к своему любимому состоянию любви к себе и восхищения перед собою. «Что за прелесть эта Натаща! — сказала она опять про себя словами какого–то третьего, собирательного мужского лица. — Хороша, голос, молода, и никому она не мешает, оставьте только ее в покое».

Кэтрин Мэнсфилд в персонаже по имени Берил также показывает, насколько тесно в жизни женщины переплетены самолюбование и любовное желание, В столовой при мерцающем свете камина Берил, сидя на подушке, играла на гитаре. Она играла для собственного удовольствия, вполголоса напевала и любовалась собой. Блики огня играли на ее туфлях, на красной деке гитары, на ее белых пальцах.

«Если бы я с улицы заглянула через окно в комнату, я бы, наверное, не узнала себя», — думала она. Она совсем тихо сыграла аккомпанемент, ^теперь она больше не пела, а слушала.

«Когда я впервые тебя увидел, девочка моя, ты думала, что ты совсем одна! Ты с ногами сидела на подушке и играла на гитаре. Боже! Я никогда не забуду эту минуту…» Берил подняла голову и запела: Даже луна утомлена.

Вдруг раздался громкий стук в дверь. Показалось красное лицо служанки… Нет, она не в силах переносить присутствие этой глупой девушки. Она убежала на темный балкон и принялась ходить взад– вперед. Ах! Она была так взволнованна. К каминному колпаку было прикреплено зеркало. Она оперлась на него руками и взглянула на свое едва видимое отражение. Как она красива! Но нет решительно никого, кто мог бы это оценить… Берил улыбнулась, и улыбка ее была настолько хороша, что она улыбнулась еще раз… (Пролог)

Культ собственного «я» выражается у девушек не только в обожании своей внешности, им хочется узнать и воспеть все свое существо. Именно с этой целью они ведут дневники, в которых так любят изливать свою душу. Знаменитый дневник Марии Башкирцевой может служить образцом этого жанра. Девушки разговаривают со своим дневником так же, как недавно разговаривали с куклами, для них это — Друг, поверенный, к нему обращаются, как к человеку. В нем они записывают то, что хотят скрыть от родителей, подруг, преподавателей, чем упиваются в одиночестве. Одна двенадцатилетняя девочка, которая вела дневник до двадцати лет, написала на его первой странице: Я маленький блокнотик, Милый, красивый, скромный, Поверь мне все свои секреты, Я маленький блокнотик¹.

Другие девушки пишут в начале дневника: «Прочесть только в случае моей смерти» или «После моей смерти — сжечь». Развитая у девочки склонность к секретам особенно обостряется в период, предшествующий половому созреванию. Она становится пугливой и нелюдимой, не желает показывать окружающим людям свое скрытое «я», которое считает своей истинной сущностью. На самом же деле это лишь игра ее воображения. Она видит себя танцовщицей, как Наташа у Толстого, или святой, как Мари Ленерю, или просто воображает себя единственным в своем роде чудом. Между этой воображаемой героиней и объективно существующим обликом, который видят родители и друзья, нет ничего общего. Поэтому девочка начинает думать, что ее не понимают, и с еще большей страстью углубляется в себя, упиваясь своим одиночеством. Ей кажется, что она не похожа на других, она выше их, она — исключение, и она говорит себе, что будущее вознаградит ее за нынешнее серое существование. От своей ограниченной и жалкой жизни она скрывается в мечтах. Она всегда любила им предаваться, но теперь эта склонность становится более сильной, чем когда–либо ранее. Она использует поэтические штампы для того, чтобы заслониться от пугающего ее мира. Мужчин она видит лишь в сиянии лунного света и розовых облаков, в темноте бархатной ночи, собственное тело представляется ей скульптурой из мрамора, яшмы и перламутра, она сочиняет для себя глупые сказки. Девочка так часто погружается в нелепые выдумки из–за того, что она лишена возможности действовать в реальном мире. В противном случае ей понадобились бы четкие представления о реальности; ее же все располагает к туманному ожиданию. Юноша тоже склонен мечтать, но ему видятся приключения, в которых ему отведена активная роль. Девушка выбирает не приключение, а чудо, в ее восприятии предметы и люди окрашиваются в неопределенные магические тона. А ведь идея магии неотделима от идеи пассивной силы. Поскольку девушка обречена на пассивность и в то же время жаждет власти, она неизбежно приходит к вере в магические чары. Она наделяет ими свое тело, которое с их помощью подчинит себе мужчину, они видятся ей и во всей ее судьбе, которая со временем вознесет ее без всяких усилий с ее стороны. Что касается реального мира, она старается о нем не думать.

«Иногда в школе я, сама не знаю как, отвлекаюсь от объяснений и улетаю в страну грез… — пишет одна девушка. — Меня так сильно захватывают восхитительные видения, что я совершенно теряю представление о реальности. Я неподвижно сижу за партой, а когда прихожу в себя, с изумлением вижу, что нахожусь в школе».

«Мне больше нравится мечтать, чем сочинять стихи, — пишет другая девушка, — рассказывать себе какую–нибудь красивую сказку без начала и конца, придумывать легенду, любуясь при свете звезд горами.

Это гораздо приятнее, потому что не так конкретно и создает впечатление покоя и свежести»^l.

Мечтательность может приобрести патологическую форму, полностью захватить девушку, как это произошло в описываемом ниже случае²: Мари Б., умная и мечтательная девочка, в период полового созревания, который начался у нее приблизительно в четырнадцатилетнем возрасте, начинает страдать психическим возбуждением и манией величия. «В один прекрасный день она заявляет родителям, что она — королева Испании, принимает величественные позы, заворачивается в гардину, смеется, поет, командует, приказывает». В течение двух лет такое состояние повторяется во время месячных, затем восемь лет она живет нормальной жизнью, но остается глубоко мечтательной, стремится к роскоши, нередко с горечью говорит: «Я — дочь служащего». К двадцати трем годам она становится вялой, с презрением относится к окружающим, вынашивает честолюбивые замыслы. В конце концов она доходит до такого состояния, что ее приходится поместить в больницу для душевнобольных в Сент–Анн, где она