…В библейские времена змеи были прямоходящими, разумными и даже умели говорить… Но потом дьявол вселился в змея…
…Когда глядишь в зрачки эфы —
ты глядишь в зрачки смерти…
Горели леса и болота, и слепой дым то сокрывал столицу, то больно обнажал ее…
Хотелось куда-то бежать, но везде был, плыл, парил, царил чад…
Хотелось бежать из кожи, из кож, из унылого задыхающегося тела, тела…
Лето в Москве было.
Жаркое, бессмысленное, удушающее лето, лето московское.
Только бедные люди живут летом в Москве, все остальные прячутся на подмосковных дачах унылых, но бедных людей нынче, в Смутное Время на Руси, было множество, и они несметно и потно кишели средь Московии-Вавилонии…
Москва в дыму то открывалась, то затягивалась, как трофическая язва-рана…
Вечнокровавая…
Да!.. Дым плывет…
Дым заходит во всякое горло, во всякую душу, во всякую судьбу…
А тут куцый автомобиль “Жигули” в потоке машин неверно тормозит у светофора и неслышно трогает, задевает багажник стоящего, полыхающего европским лаком лимузина “Маувасh”.
Из “жигуленка” обреченно выходит старик со множеством орденов и медалей на груди, словно эти медали могут защитить его.
Из “Маувасh” выходят сонно, мертво, переспело два охранника-близнеца.
Охранники тихо говорят, почти шепчут:
— Инвалид! ты поцарапал лимузин… Одна царапина стоит всей твоей жизни, вояка!..Ха-ха!
Это ты победил Гитлера, трухляк?.. Вот и корячишься на “жигуле”, а так бы ездил на “мерсе”… Мы берем, как аванс, твои медали, дедок!..
Дым густеет… Уже стоит, а не плывет…
Богатыри рвут медали с парусинового пиджака старика.
Старик немо плачет. Дергается жалко его рваное лицо…
Охранники рвут медаль “За взятие Берлина”.
— Ты брал Берлин? Ха-ха!..
— Я брал Берлин, а вы его отдали!.. Вы все отдали!.. Ваши президенты все отдали! Вы и Россию хотите продать, пропить, прогулять, но не выйдет!..
Старик уже не плачет, страх ушел, ненависть пришла, но потом и ненависть ушла. Лицо его стало пресветлым, высоким, нездешним…
Старик шепчет:
— Ребята! дети! мне вас жалко!.. вас до костей обманывают! вы друг друга перебьете из-за долларов… из-за зеленых бумажек чужих… Из-за чужих вилл и банков… слепыши вы, слепыши, котята- утопленники…
Охранники срывают с пиджака старика медали…
Мимо безучастно, слепо, тупо идут тысячи мертвых людей…
Никто не бросится на помощь старому человеку…
А если ты, брат, не бросаешься на помощь слабому — ты мертв…
И это летом, в центре Москвы, на площади Пушкина…
На скамейках в сладостных позах Кама-Сутры целуются, обнимаются, извиваются влюбленные пылкие пары…
А дым-чад двигнулся, а он рвано разрывочно погибельно плывет…
От него слезятся глаза…
…Брат!
Если ты не помогаешь ближнему — ты мертв…
Если ты богат и не помогаешь бедному — значит, ты принимаешь участие в его убийстве…
Но!
На миру и смерть красна! да?
О человече! а если тебя будут убивать среди немой равнодушной толпы, и никто не бросится на помощь тебе, и даже любопытствующие, закрыв очи, будут яростно брести мимо, мимо?..
А, брат?
А разве люди собрались, сбились в города и селенья не для того, чтобы помогать друг другу?
А для чего очи зоркие человеку, как орлу, даны? Иль не для того, чтобы издали чужое горе видеть и на помощь бежать устремляться?..
А брат?..
…Дым вдруг поредел, ослабел, изошел…
Но тут какой-то человек в шляпе и черных очках, дотоле тихо сидящий на скамейке влюбленных у пушкинских, мирных, лицейских, сонных, медоточивных фонтанов, сорвался и бросился на помощь старику.
Один в поле воин.
Один в кишащем граде Москве-Вавилоне заступник человеков — воин.
А Спаситель один был во всем мире Воин!.. И победил!..
…Человек в шляпе немолодо, тяжко дыша, подбежал к охранникам и, задыхаясь, мучаясь от летней усталости, сказал:
— Господа! Ребята! Надо старость чтить…
В Библии сказано: “Чти отца и мать свою, чтобы продлились дни жизни твои…”
Ребята, верните медали!.. И извинитесь… пока не поздно…
Охранники слегка опешили, замутились, задремали от такой наглости:
— Ты кто, братан? Шутишь что ли?.. Хочешь голову со шляпой потерять? хочешь, чтобы мы в шляпу твою голову аккуратно, нежно завернули да на помойку, а?..
Но тут, к ужасу близнецов, человек в очках безнадежно, сомнамбулически медленно вытащил, вытянул из глубокого кармана немодных, широких, советских былых брюк нечто огненное, кровавое, извивающееся шипящее…
Это была ярко красная, почти малиновая, рубиновая, гранатовая, кровавая змея.
Словно в свежей крови она только что искупалась, окунулась, забылась, набралась мокрокроваво.
— Ну что, братцы? Это коралловая альпийская таджикская эфа! Самая ядовитая змея в мире! Такая
