Тегеранская конференция наметила контуры послевоенного устройства мира, достигла единства взглядов по вопросам обеспечения международной безопасности и прочного мира, положила начало справедливому решению польского вопроса – одного из трудных вопросов, осложнявших отношения трех союзных держав.
Встреча в Тегеране оказала весьма положительное влияние на межсоюзнические отношения, укрепила доверие и взаимопонимание между ведущими державами антигитлеровской коалиции. В целом можно констатировать, что решения и договоренности, достигнутые на Тегеранской конференции, способствовали укреплению боевого союза СССР, США и Великобритании, а также сплочению всех стран и народов, входивших в антифашистскую коалицию.
Сталин следующим образом оценил значение решений Тегеранской конференции:
«Решение Тегеранской конференции о совместных действиях против Германии и блестящая реализация этого решения представляют один из ярких показателей упрочения фронта противогитлеровской коалиции. Мало найдется в истории планов больших военных операций о совместных действиях против общего врага, которые были бы осуществлены с такой полнотой и точностью, с какой был осуществлен план о совместном ударе против Германии, выработанный на Тегеранской конференции. Не может быть сомнения, что без наличия единства взглядов и согласованности действий трех великих держав Тегеранское решение не могло быть реализовано с такой полнотой и точностью. Несомненно также, с другой стороны, что успешное осуществление Тегеранского решения не могло не послужить делу упрочения фронта Объединенных Наций»[688]
.
Сталин не раз затрагивал вопрос о разногласиях, которые существовали между союзниками и Москвой. Но публично он на этих разногласиях акцента не делал по вполне очевидным причинам: необходимо было в той обстановке на первый план выдвигать вопросы укрепления сплоченности и согласованности действий, а не об их разногласиях и противоречиях. Касаясь данной проблемы, он подчеркивал: «Говорят о разногласиях между тремя державами по некоторым вопросам безопасности. Разногласия, конечно, есть, и они будут еще также и по ряду других вопросов. Разногласия бывают даже среди людей одной и той же партии. Тем более они должны иметь место среди представителей различных государств и различных партий. Удивляться надо не тому, что существуют разногласия, а тому, что их так мало и что они, как правило, разрешаются почти каждый раз в духе единства и согласованности действий трех великих держав. Дело не в разногласиях, а в том, что разногласия не выходят за рамки допустимого интересами единства трех великих держав и в конечном счете разрешаются по линии интересов этого единства. Известно, что более серьезные разногласия существовали у нас по вопросу открытия второго фронта. Однако известно также и то, что эти разногласия были разрешены в конце концов в духе полного согласия»[689]
.
Тегеранская конференция руководителей трех союзных держав проходила в обстановке выдающихся побед советских вооруженных сил, приведших к завершению коренного перелома в ходе не только Отечественной войны Советского Союза, но и всей второй мировой войны. Однако фашистская Германия еще оставалась сильным противником. Она по-прежнему распоряжалась ресурсами почти всей Европы, удерживала часть захваченной ею советской земли. Для окончательной победы необходимо было величайшее напряжение всех сил советского народа.
Результаты и последствия побед Советской Армии вышли далеко за пределы советско-германского фронта, кардинально изменили военно-политическую обстановку в мире, а также расстановку и соотношение сил на международной арене. К концу 1943 года победа союзных стран над общим врагом значительно приблизилась, а отношения между ними окрепли и упрочились. Масштаб военных операций западных союзников СССР был, конечно, несопоставим с боевыми действиями советских войск. Высадившимся в Италии после ее капитуляции в сентябре 1943 года англо-американским войскам противостояло всего лишь 9 – 10 немецких дивизий, в то время как на советско-германском фронте против советских войск действовали 260 дивизий противника, из которых 210 были немецкие[690]
. Надо добавить, что военные действия Англии и США в Италии (единственном месте в Европе, где союзные войска находились в соприкосновении с противником после изгнания итало-германских войск из Северной Африки и Сицилии) развивались медленно и не очень успешно.
Вполне естественно – и Сталин настаивал на этом весьма твердо – основное внимание на конференции было уделено проблемам дальнейшего ведения войны антигитлеровской коалицией. В этой связи детальному рассмотрению подвергся вопрос о создании против Германии второго фронта в Европе. Сталин исходил из того, что важнейшим звеном в системе принципов стратегии антигитлеровской коалиции должна быть координация военных операций против главного противника, нанесение ему совместных ударов одновременно с нескольких сторон. Это предполагало открытие военных действий в Западной Европе в дополнение к основной борьбе, которая велась на советско-германском фронте.
Сталин считал, далее, что союзные войска должны высадиться на европейском континенте в таком месте, которое дало бы возможность создать для противника действительную, а не мнимую угрозу, поставить под удар его важнейшие военно-промышленные объекты, и в первую очередь Рур, достичь быстрых и эффективных результатов. Таким местом советский лидер считал Францию. Эту линию он последовательно и твердо отстаивал на Тегеранской конференции. Позиция Советского Союза в вопросе о втором фронте против гитлеровской Германии была изложена Сталиным на Тегеранской конференции предельно четко. СССР считает, заявил глава советской делегации, что «наилучший результат дал бы удар по врагу в Северной или в Северо-Западной Франции», которая является «наиболее слабым местом Германии».
Советское правительство и советский Генеральный штаб рассматривали операции в районе Средиземного моря как операции второстепенного значения, считая, что итальянский театр имеет значение лишь для обеспечения свободного плавания судов союзников в Средиземном море, но он совершенно непригоден для наступления непосредственно на Германию, так как путь в этом направлении закрывают Альпы[691]
.
Развивая свою идею, Сталин говорил: «Мы, русские, считаем, что наилучший результат дал бы удар по врагу в Северной или в Северо-Западной Франции. Даже операции в Южной Франции были бы лучше, чем операции в Италии. Было бы хорошо, если бы Турция была готова открыть путь для союзников. С Балкан все-таки было бы ближе к сердцу Германии. Тут не преграждают путь ни Альпы, ни Канал. Но наиболее слабым местом Германии является Франция. Конечно, это трудная операция и немцы во Франции будут бешено защищаться, но все же это самое лучшее решение. Вот и все мои замечания»[692]
.
Британский же премьер-министр стремился к проникновению союзников на Балканы, чтобы заранее подготовить там себе прочные позиции в дальнейшем торге с Советской Россией. Причем надо заметить, что антисоветская и по существу антирусская направленность английской «балканской стратегии» становилась все более явной по мере того, как приближалась перспектива освобождения народов этого района советскими войсками. «Всякий раз, – говорил президент Рузвельт своему сыну в Тегеране, – когда премьер-министр настаивал на вторжении через Балканы, всем присутствовавшим было совершенно ясно, чего он на самом деле хочет. Он прежде всего хочет врезаться клином в Центральную Европу, чтобы не пустить Красную Армию в Австрию и Румынию и даже, если возможно, в Венгрию. Это понимал Сталин, понимал я, да и все остальные…»[693]
.
Сталину приходилось преодолевать упорнейшее сопротивление главы британского кабинета. Он не уставал приводить все доводы и аргументы, чтобы склонить Англию к согласию по вопросам места и сроков высадки во Франции. В беседе с Черчиллем 30 октября 1943 г. Сталин говорил, что Красная Армия рассчитывает на осуществление десанта в Северной Франции. Он боится, что если этой операции в мае месяце не будет, то ее не будет вообще, так как через несколько месяцев погода испортится и высадившиеся войска нельзя будет снабжать в должной мере. Если же эта операция не состоится, то он
